Ялгуба
Шрифт:
«И дети?» — голосом кричу.
«Нет,— отвечает,— дети у тетки спасались».
Домчалась — пепелище одно, головешки чадят и тлеют. Я не смотрю на них... К тетке Наталье...
Целую ребят. Обнимаю...
Потом собрание было. Все обсудили, приняли во внимание.
«Бдительность»,— говорят.
И решили ударно построить новую избу вместо сгоревшей. Так и сделали.
— Вот в ней вы сейчас и находитесь. А потом уж избрали Марью новым председателем колхоза. Так ведь, Маруся?
Но Марья ему
— Ну, чего ты всю эту историю рассказываешь? Человек по делу торопится, а ты только языком чешешь.
— Эх, собака умнее бабы, на хозяина не лает, — покачал головой Федор.
— Да какая же я тебе собака? — уже начинала сердиться всерьез Марья. — Ты такие речи в сторону отложи.
— Да это же пословица такая, из песни слова не выкинешь, — смущенно оправдывался Федор, — а про все это и в газете было написано.
— Ну так там строчек десять... Ты бы и показал, если охота. А то развел канитель на полчаса.
— Вы напрасно горячитесь, — сказал Рыков. — Товарищ не только про войну интересуется, но и про кулацкие штуки, про Зайкова тоже спрашивает.
— Про Зайкова? — удивилась Марья. — Да что о нем любопытствовать? Нету его и слава богу.
ВАШЕ СЧАСТЬЕ, СВИНЬИ
— Вот умный, хитрый был, из мужиков все выжимать умел. А на проверку все ж дураком вышел. Не о том говорю, что всю жизнь бился, чтобы с чужого пота жирным быть, а про суеверность... Словно старая баба, гадалкам верил. И приметы все держал в уме.
Невестка его рассказывала: пришла как-то к ним цыганка, гадалка бродячая. Посадили ее за стол, накормили, наложили полный туес вяленой рыбки, и тогда попросил ее Василий Иванович:
«Прошу тебя, открой день и час моей смерти, скажи мне всю правду, ничего не скрывай. Я слову твоему верю и судьбы не испугаюсь».
Она карты по столу разметала, быстренько собрала в колоду, перетасовала, снова разложила, чего-то прошептала и под конец сказала:
«А умрешь ты, желанный, своей смертью, ровно через год, в этот месяц, в это число, в этот час, когда солнце утонет в озере».
Старуха Зайкова заголосила, а он только перекрестился и сказал:
«Сподобил господь открыть тайну часа смертного мне, грешному».
Крепко запомнил он слова гадалки. Ни к чему на человека напраслину взводить: Василий Иванович был аккуратный, строгий, дотошный... Все дела и все денежные расчеты в голове держал, а для себя книги все-таки вел... Вот и не просто он стал смерти своей ждать, а все дела подготовил, долги со всех взыскал. Что сам был должен — отдал...
Домовину себе заказал по росту — расплатился. Место на кладбище выбрал. Священнику за заупокойную заплатил да за панихиды, за поминовения — все честь честью.
Каждому домашнему определил долю в наследстве, если захотели
И вот прошел год, и наступил тот день, когда он, по гаданью, должен был приказать долго жить. Домашних своих угнал на работу —в поле и по другим делам,— не пропадать же дню без прибыли...
Сам надел чистую рубаху и уселся под образами, в сенях домовина раскрытая сохраняется.
Смотрит на стенку, на ходики, а там стрелки только за полдень перешли. Долго ждать до захода солнца. И вспомнил он, что остался у него куль ржи, еще не молотой.
«Надобно, думает, снести на мельницу и смолоть, чем так без дела сидеть-то! Как раз к часу смерти обернусь, дома буду, снова успею надеть чистую рубаху».
Ну, он быстро от думки к делу переходил.
Взвалил куль на спину и к мельнику поволок. Благо, всего три или там четыре дома только и пройти. Ну конечно, с мельником поговорил — разговорился. Потом колеса в ход запустили, жернова заворочались. Зерно было в самый раз, и мучица вышла не плоха. Насыпали в мешок, завязал и домой заторопился Василий Иванович. И в самом деле — время, оно быстро идет. За разговором и не заметишь будто, а оно не на волокуше — на самолете летит.
Вот он идет по улице — мешок на спине тащит — и торопится: успеть бы до закату добраться домой, вымыться и переодеться. Хотел он посмотреть, далеко ли еще солнышку до озера. Поднял голову и видит вдруг, что самый только малый краешек из воды вытарчивает, и того через полминуты не будет...
Все всполошилось у него в сердце.
Ну, а пока он по сторонам на озеро взглядывал, ноги его о зеленую ветку — ребята играли да бросили — запнулись, и шмякнулся он со своим мешком прямо на дорогу, да бородою в пыль. Растянулся он. А мешок развязался...
«Ну, думает, я теперь умер. Самый и есть час, когда гадалка завещала. Что теперь со мной будет делаться?»
А тут на дороге свинья со всем своим опоросом в грязи копалась. Видит это она — мешок развязанный, мука сыплется, пятачком своим ткнулась — хрю-хрю да хрю-хрю, всем семейством за этот мешок и принялись. А Василий Иванович лежит без движения, и вся душа внутри его закипает. Сам от злости белыми губами шепчет:
«Ваше счастье, свиньи, что я мертв, ваше счастье, свиньи, что я умер. А не то несдобровать бы вам».
Так и лежал, пока автомобиль проезжий перед ним не остановился.
Гудел, гудел — дескать, уходи с дороги. А свиньи хоть бы что... Им гудок ни к чему.
И Василий Иванович тоже думает, что мертв,— лежит. Уж и ругался после этот шофер...
— Товарищ председатель, товарищ председатель! — раздался из сеней робкий голос.
— Войди,— громко сказала Марья.
И в горницу вошел крестьянин, держа в руках шапку и какую-то бумажку.
— Что скажешь, товарищ Сенькин? — спросила Марья.