Яр-Тур, Буй-Тур...
Шрифт:
— Сёва молодец. Хочет нас по вольной воде сплавить, — объяснила Елена. — Это быстрее, а какие пейзажи кругом! Самое главное — не свалиться и в здешнем болотном Геллеспонте не потонуть.
— Слушай, — говорил я по пути, — ты же нарочно всё это устроила. И поломку транспорта, и сплавные работы, и демонстрацию турьего интеллекта…
— Нет. Ну, не совсем нарочно.
— Он что — в самом деле такой умный или притворяется?
— В самом деле. Ну, посуди сам: притворяться, то есть обманывать, — это ж человеческий ум нужен. Хитрый, изощренный… Подловатый, скажем так.
— Разум дается для чего-нибудь.
— Ему — чтобы царствовать.
— Ого, — я скептически покачал головой. — Я-то вроде привык, что это мы — венец Божьего творения.
— Ну конечно, где зверю тягаться с нашим родом. Никто не умеет убивать так много, так жестоко и так бесполезно, как человек. В этом он поистине венец… — медленно проговорила моя жена. — Лев и ныне может лежать рядом с антилопой, если он сыт, — и оба прекрасно это чувствуют. Он дрыхнет, она пасется в стаде.
— Царь-Лев, — съязвил я. — Господин наш Тур.
— Отчего же нет? Видишь ли… — тут она сделала паузу. — Всеволод, благодаря случаю или нашему наитию, уловил драгоценную золотую нить, на которой подвешено земное бытие. Ту, что приплетает себя к развитию огромной секвойи и крошечной водоросли, амебы и слона, ягненка и тигра, мельчайшего зародыша и всей огромной галактики.
— Связь с Перворазумом.
— Ты сказал, — как отрезала она. — И не будь, пожалуйста, скептиком, как все те, кто держит Бога за междометие. Пойми: ведь не одни деревья и водоросли — всё живое питается светом: волнами и частицами, лунным бликом и солнечной радиацией. А человек разучился. Отгородил себя искусственными полями — и дико счастлив внутри своего анклава. Но вот Всеволод — он умеет. И через него — его жены и дети. Он чует пущу, как свой дом, как своё большое тело. Собственно, он сам и есть Пуща.
— Погоди. Ты говорила, что
— Что их телята будут хотя бы частью такими же. И бычки, и телушки. Их не станут пускать на мясо — они ведь ценные производители, да и мы следим. Ставим такое условие. Почему, думаешь, цена за огул небольшая? Вот это всё и пойдет шириться кругами…
По воде.
Потому что Всеволод, наконец, вышел на берег широкого чистого ручья, звучно плюхнулся в него и поплыл.
А в самом деле, почему, думал я, царственный тур, священное животное древних славян, не достоин идти рядом с человеком? Быть может, это было бы правильней того пути, который выбрало человечество почти с момента рождения?
— Вы что, так с самого и задумывали? — в изумлении спросил я, когда до меня дошло.
— Нет. Мы рисковали — и только. Мы позволили совершиться тому, что хотело вырваться из плена. Тому, что никак не вписывалось в обывательские представления о мире, — тихо ответила моя жена. — Это было непозволительно, я понимаю. Ну да, человек по природе своей дерзок и безрассуден, но, может быть, Бог любит его именно таким?
Ибо и зверь наследует землю.
Так говорила она. Я молчал. Мир несся перед моими глазами, превращаясь в хаос красок и звуков, в сон, в мечту, в радость…
…Мы всё плыли и плыли. Бобры выходили из своих хаток и приветственно махали нам лапками, скаля зубы в китайской усмешке. Лани и косули поворачивали вослед хозяину этих мест изящные головки. Непосредственно в Сёвкином кильватере шлёпал огромный резиновый ботик с мотором, приписанный к Минскому Морскому Пароходству: на веслах сидел человекообразный такс по имени Бруничек, позади него пренаглейший котяра с отъевшейся квадратной харей бацал по гавайской гитаре и вовсю драл котофея на следующие слова:
«Течет дорога торная
От пастбищ вдалеке,
Плывет калоша черная
По времени реке…»