Яр-Тур, Буй-Тур...
Шрифт:
— Ну?
— Он, кажется, другой. Это из-за защитной оболочки. И из-за внешнего излучения.
— В чем дело? Разве оно не…
— Оно верхнее. Такое же, как у нас, людей. И я думаю…
Но тут Елена накрепко замолкала.
Следующее поколение турят оказалось весьма разнородным генетически — как будто в один хромосомный набор напихали вдесятеро больше генов, чем положено, и теперь они вырвались из-под спуда и начали разбегаться в стороны. Ну, или в одном ядре возникло несколько таких комплектов на выбор… Черные с подпалинами, рыжие, бурые в чепрачных пятнах, белые телятки — неужели
Вот почему я так легко поддался на провокацию, когда жена предложила:
— Ты знаешь, я ведь в турий заповедник легко проникаю. В качестве бывшей нянюшки и кормилицы. Хочешь со мной? Шоферишь ты классно, а мой служебный механик просится в отпуск. Нервы ему, видите ли, подлечить требуется.
Когда я увидел, что за бронетехникой управляет этот водила, вопрос о нервах объяснился сам собой. Конечно, это был «лендровер» той замечательной автопороды, чьи непуганые стада бродят в пустыне Серенгети, близ кратера Геклы или по дну Грэнд-Кэньона. Восемь толстенных колес, все ведущие, спереди и сзади решетки толщиной в руку, сдвижная бронированная крыша, блиндированные (Ёлка так и сказала — блиндированные) стекла, автономные отопление и кондишн, электродвигатель на мощных батареях. Сверхпрочность и сверхпроходимость.
— Знал бы я, что это такой танк, не взялся бы рулить, — пробормотал я.
— Можно подумать, ты в армии не побывал, — пожала плечами моя Елена. — Да не бойся, там какой-то навороченный гидропривод поставлен. Разберешься.
И я стал испытывать своё новое счастье.
Ну что же — рулю эта махина и в самом подчинялась будто игрушка, была покладиста и приёмиста. Однако разогнать ее даже до ста двадцати в час никак не удавалось: будто встречный ураган начинал давить в лобовое стекло.
— Это ведь обзорный экипаж, — объяснила жена. — Идет на одном уровне со средним гепардом, а больше нам и не надо.
Так что мы погрузились и поплыли.
Что меня удивило — это не дорога на Беловежье, а зрелище самого леса. Ну да, от жены и ее друзей я слыхал, что из-за нового режима пуща не обведена привычной всем посетителям двойной изгородью из стальных прутьев, а лишь невысоким частоколом. Это чтобы местные жители могли свободней подпускать к турам своих коров. Ибо желающие осеменить скотину по старинке, вживую, находятся во множестве: платят небольшие деньги и оставляют внутри.
Так вот. На дальних подступах лес представлял собой как бы ленту черного крепа, которая появилась на горизонте и начала понемногу расходиться не раньше, чем наш транспорт приблизился к ней вплотную. Но и тогда темные стены грозно стояли с обеих сторон старой королевской дороги, как Волна в книжке про Далекую Радугу. Дорога смутно белела в неторопливо наступающей полутьме, сверху сияло частыми звездами небо, узкий месяц рождался над верхней кромкой леса. По сторонам пути вековые сосны, отсвечивающие тусклой бронзой, стояли массивными колоннами, а далее деревья, туман, свет и темень сливались в одну бесформенную массу.
Пуща выглядела так, будто время в ней остановилось и застыло янтарным комком.
—
— Откуда нам знать, как оно было в старину? — спросил я.
— Туры. Они помнят.
Пока мы ехали по ведущей вглубь дороге, начало рассветать, и стали видны уже те деревья, что в глубине. Вековые сосны и пихты здесь росли островками или были перемешаны с лиственными деревьями. Летом это, наверное, давало фон, переливающийся всеми оттенками зеленого и бледно-желтого, но сейчас, в канун осеннего гона, к этой палитре добавлялись золотые, алые и оранжевые, пламенные тона, Сосны и те горели яро начищенной медью. Липы и дубы тянулись к свету, как струна. Сиплый рев оленей, доносясь издалека, временами заглушал не только урчание мотора, но и наши голоса.
По бокам узкого шоссе блестели лужи — как говорила Елена, в них любили плескаться лоси.
— Тут, помимо зубров и оленей, и лоси имеются?
— Конечно. И косули, кабаны, волки, рыси. Волки втроем зубра завалят, рысь бы и в одиночку справилась, да мои ребятки не дают. Медвежье семейство прошлый год сюда запустили. Бобры селятся на здешней открытой воде. Знаешь, это ведь первое дело — речные работники. Их тут когда-то хватало. Люди оберегали бобров от всяких тревог и даже в старинный литовский статут включили, ибо…
Тут она процитировала:
— «Ибо вспугнутый бобр бросает работу, которая делает его полезным для бобрового сообщества».
— Самый трудолюбивый и социально защищенный зверь был когда-то, — я кивнул.
— Всё мои малыши обеспечивают.
Тут вокруг помрачнело, будто мы снова въехали в ночь.
— Вот, смотри налево, сейчас турью колыбель увидим.
Бурелом, груды деревьев, которые громоздятся на вышину двух человеческих ростов, высоченные пни, что торчат из этой массы как дубина великана, посреди свободных участков — сухие белые скелеты мертвых дубов. В ямах, которые остались после вывернутых падением корней, гниет вода, покрываясь цвелью.
«Лишь басня тёмная бежит подчас в народ,
Что есть в средине пущ таинственный оплот
Из вала старых пней, из кряжей и каменьев,
Из груды мхов седых, разросшихся кореньев…»,
— тихонько прочла моя жена стихи великого литвина.
— Да уж, сплошной мрак. Я не думал, что тут такое. Неужели нарочно не чистят?
— Здесь, в глубине, — да. Отсюда текут ручьи и реки, что питают всю пущу и ее окрестности. Здесь кормятся все до единой мелкие твари, и дыхание болот обновляет воздух вокруг.
Как бывало нередко, Елена сбилась на некий старомодный, торжественный речитатив. Почти библейский, подумал я.
Тем временем мы проехали дальше.
— Смотри теперь в другую сторону, Михась.
Камни. Суровые глыбы камней, поросшие высоким мхом и небольшими деревцами. Какой-то безумный лабиринт, состоящий из ям, колдобин и руин.
— Замчище.
— Тут чего, замок был?
— Наверное. Ходить почти нельзя — нога проваливается. Сколько тут глубины — никто не знает. Какие-то эманации оттуда идут… странные. Это из-за них все достижения цивилизации иногда отказывают: точно некий купол их отсекает. Остаются одни природные токи.