Ярополк
Шрифт:
– Так ведь лето, – сказал Баян.
На него посмотрели со строгостью.
Делать нечего, пошел кормить сытых.
Добрел до хрустального озера, сел на берегу, насыпал зерна себе на плечи. Может, сядет какая птичка, другом станет?
Птицы на зерно не позарились, но опять явилась ласка. Глазки блестят, уж такая любопытная.
Смотрит Баян то на ласку, то на драгоценный кристалл на дне озера. Совсем забыл о колодце, о суме с зерном. То об отце подумает, то вспомнит матушку. А потом заслонил
Прибежал отрок, учивший, как яйцо выловить из блюда. Крикнул, близко не подходя:
– Обедать!
Тотчас и скрылся.
Взял Баян суму, залез на дуб, края сумы развернул, поставил между сучьями: берите, кто голоден.
На обед была молочная тюря, да пшенная каша с молоком, да блины со сметаной.
Уж так накормили, вздохнуть тяжело. Отвели жрецы Баяна в амбар с зерном. Показали на солому в углу.
– Поспи. Да хорошенько. Ночью тебе в сторожах стоять.
У Баяна от сытости глаза без уговоров сами собой слипались. Заснул, не донесши голову до снопа.
Снилось Баяну огромное поле и жатва. Жнецов множество, а жнива не убывает. Поют жнецы, но не может Баян слов разобрать. Поискал серп, чтоб помочь работе – не нашел, хотел подпеть, но без слов не пение будет – мычание.
– Где гусли мои?! – закричал Баян в сердцах и проснулся.
Над ним стоял Благомир.
– Пора!
Поднялся Баян, глаза протер. Темно. До вечера проспал.
Через темную поляну повел Благомир отрока не к жилью, а туда, где еще темнее – к лесу.
«В ночное ведет лошадей сторожить!» – обрадовался Баян.
Но Благомир остановился перед дубравой.
Жрец был в плаще, а плащ-то – крылья.
– Смотри, не испугайся! – предупредил Благомир.
Взял отрока под мышки, и воздух так и ударил в лицо, в глаза.
«Летим!» – ужаснулся Баян, а все уже кончилось. Они стояли на вершине дерева. Под ногами твердо, гладко.
– Будешь стоять до рассвета, до последней звезды. Как погаснет – тут и работе твоей конец.
– А кого я стеречь должен? – осмелился спросить Баян.
– Звезды.
– Звезды?!
– Нехитрое дело. Ярочки послушные. Сделают свой круг по небесным лугам – и на покой.
– А как же мне их пасти? – засомневался Баян.
– Смотри да примечай, какая какой дорогой по небу хаживает. Не забудь посчитать, сколько ярочек за ночь сверзится. Да поможет тебе дедушка Род.
Благомир положил руку на плечо отрока, постоял еще немножко и пошел по кудрявым, по темным вершинам деревьев, будто это была твердая дорога.
Повернулся, поманил:
– Если одному боязно, догоняй.
– Я постою, – ответил Баян.
– А ты шагни, шагни!
– Нет, я постою.
Засмеялся Благомир, ушел, пропал
Остался Баян один со звездами. Пощупал ногой место своего дозора – ступни в три туда и сюда. Повернуться можно, можно и посидеть. Звезды помаргивали, разглядывая своего пастушка. Иные, чтоб не заскучал, огнями переливались. Млечный Путь искрил. Может, и под конскими копытами. А кто по той дороге скачет ночь напролет, с земли не видно. Уж очень высоко.
Постоял, постоял Баян – ноги не чужие. Изловчился, сел. Дух перевел. Сидя на звезды удобнее смотреть… Они и впрямь как овечки: стояли здесь, а уже вон где!
Про звезды Баян спрашивал матушку. Говорила, что все горячие, горящие – души славных богатырей да воинов. Млечный Путь – волосы из бороды Сварога. Ребята иное про Млечный Путь сказывали. Коровы-де заплутали, забрели на небо, подоить их было некому, вот и нароняли молока.
Вдруг снова хохот. Вздрогнул Баян, но тотчас и сообразил – филин тешится.
Спохватился: не упала ли где ярочка небесная? Нет, не падают. Хорошая пастьба, покойная.
На земле тоже покойно.
Примостил руки за спиной, закинул голову, удобнее стало на небо смотреть.
– О Сварог! – вырвалось само собою.
Звезды клубились, как пена. Какие это ярочки? Океан-море! С волнами, со струями.
И вдруг подумал: если коровы-то на небо, заплутав, забрели, может, и батюшка, плывя ночью по морю, наехал на небо? Плывет теперь в струге средь пучин звездных?!
Стал искать батюшкин струг. И объяло душу красотой. Не стало тьмы. Светят звезды, еще как светят! Слова сами собой посыпались, будто зерна из поспевшего колоса:
– Сорок сороков, а по сорок сороков еще сорок! Полно ты, небо, звездами, как лукошко ягодами. Съел я лукошко ягод – насластился досыта, а на звезды глядеть голода не убыло. Их сорок сороков, а по сорок сороков еще сорок! Прости, Сварог, – голоден выхожу из-за твоего стола, буду ждать весь день застолья нового.
Такой словесный хоровод потянулся – ни конца ему, ни края. Поглядел на Большой Звездный Ковш, а небо его уж опрокинуло. Тьма выплеснулась, небеса пеплом подернулись, выпекается в золе пирог дивный, несказанный.
Когда пришли жрецы, Баян стоял как тростиночка и, подняв руку, прощался с последней, с самой радостной, с утренней звездой.
– Сколько звезд упало? – спросили пастушка.
– Ни единой.
– Может, ты проспал?
– Ни единой! – гордо повторил Баян.
Его отвели спать в чулан, а после обеда посадили на бережку ручья, дали удочки, наказав ловить рыбу на голый крючок. Дело было пустое, но Баян исполнил повеление. Смотрел на бегущую воду, на песчинки на дне, не глядел только на поплавок. А рыбка возьми да поймайся.