Ярополк

Бахревский Владислав Анатольевич

Свенельд улыбался и молчал, но у Святослава за словом – дело. Тотчас поднялся и пошел поглядеть, чем Олег занят.

Княжич был на дворе с богатырем Чудиной. Посреди двора Чудина врыл столб, и Олег, наскакивая, крича, как воробей, рубил этот столб боевым топором. Шея тоненькая, ручки тоненькие, но жилистый. Топорик от столба не отскакивает, кромсает.

«Со Свенельдом оставить, так и Олег сгодился бы, – думал Святослав. – Но Ярополка нельзя обойти. Случись что – распри не миновать. Да и Свенельд на войне нужнее…»

– Дай-ка мне топорик! – попросил Святослав

у Олега.

Княжич подбежал к отцу, глаза блестят, на верхней губе пот.

До столба шагов двадцать.

– Смотри! – топорик вонзился в столб на высоте человеческой головы. – Чудина, дай твой!

Богатырь подал князю свой топор.

– Тяжелехонек! Попробую.

Размахнулся со всего плеча. Топор вошел в дерево глубоко, точно над топориком Олега.

– Еще есть топоры?

Третий впился в столб над топором Чудины! Четвертый, пятый – и все в линию.

– Вот как научишься топоры метать, в поход возьму, – пообещал Святослав Олегу.

И услышал, как Чудина сказал гридням:

– Вам бы тоже поучиться у князя топоры метать. Ярила! Второй Ярила!

Святослав не подал вида, что слышит богатыря. Ярилой [51] его звали дворцовые гридни. За глаза.

Княгиня Ольга родила Святослава, когда князю Игорю было под семьдесят. Вот и говаривали: зачала Ольга Святослава в Ярилину неделю. Ярила похлеще Купалы. Недаром поют:

51

Ярило – божество славяно-русской мифологии, связанное с мужским плодородием.

Волочился Ярила по всему свету.Полю жито родил, людям детей плодил.Где он ногою, там жито копною,Куда он взглянет, там дитё агукает.

Ярила сын Сварога, но был во времена князя Игоря гридень, богатырь Ярила.

Не судил Святослав ни матушку свою: мать – судьба, ни гридней за пустомельство. Ярила – прозвище не обидное. Жар в крови – дело не худое, в голову бы не бросался. Князю голова нужна холодная.

…Землю ласкали ветры-тиховеи, когда княгиня Ольга пришла в Киев с обоими внуками, с Ярополком и Владимиром, с Малушей, с Добрыней.

С матерью разговор у Святослава был не простой, долгий.

– Мне – ходить во чисто поле, – сказал великий князь великой княгине, – а тебе – сидеть в Киеве, казну собирать для внуков. Ты мир блюди, а мне оставь войну.

– Почему ты идешь на буртасов?

– Да потому, что, когда отец был молод, буртасы половину войска его избили, а он не отомстил за русскую кровь, и ты не отомстила.

– Неужели тебе не страшны хазары?

– Побью буртасов, побью булгар, тогда можно в Итиль за белужьим клеем наведаться, в Семендер за сладким хазарским изюмом.

Ольга перекрестилась.

– Храни тебя Господь! Я много бы тебе сказала, но ты уже все решил… сам.

– Сам! – глаза

у Святослава были жестокие.

– Я помолюсь о тебе.

– Я сам о себе помолюсь. Перуну.

Ольга снова перекрестилась.

– Святослав! Багрянородные василевсы потому и правят половиной мира, что их благословляет единый, истинный Господь Бог. Умоляю тебя, крестись!

Святослав покачал головой:

– Матушка, я – воин. Я – ровня каждому из моих дружинников. Не хочу, чтобы они смеялись надо мной. Мой бог – меч.

– А где епископ Адальберт? Куда ты его девал?

– Что же ты его с собой не взяла? На Купалу людей сек розгами, да он и с твоими христианами не ужился. Мне говорили: крестил не так. У вас-то окунают в воду, а он – обливал… Народ прогнал Адальберта. За Владимира тебе кланяюсь. Хоть братьев будет знать.

И пошел от матери князь Святослав со всею дружиной к идолу Перуну – серебряная голова, золотые усы.

Резали петухов, кропили кровью мечи, закаляли в священном огне.

Утром, без проводов, без шума, дружина князя Святослава и все его войско переправились через Днепр.

В Киеве с Ольгой, с княжичами остался воевода Претич.

В церквах молились о воинстве: о язычниках, о сыновьях.

Карачаровский сидень

Посреди земли, у небес посредине, над Окой-рекой, на высоком месте, на раменье [52] , стоит, соломой шуршит именитое село Карачарово.

С той горы, с той вотчины простосердечного племени муромы на погляд в одну только сторону полжизни мало, а иного чего небывалого, невиданного за Карачаровом исстари не водится.

52

…раменье… – лес, соседний с полем.

Над светлынью Оки-реки, на зеленом бережку, на муравушке горевал свое горе, свеся ноги бесчувственные, печальник Илья.

Было Илье тридцать лет и три года. Рос он в младенчестве не по дням – по часам, а как пришло время на ножки встать, так ведь и встал, а ножки и подломись, не удержали дородного дитятю. Вот и сидел сиднем с младенческой поры, не ведая, как осушить материнские слезы, как развеять батюшкину кручину, а про свое горемычество уж и полдумы-то не думал.

Сидит Илья, дню Божьему радуется, и сам никому не помеха. Вокруг воробьи в мураве пасутся, пчелки мельтешат, а бабочки-то и на голову сядут, и на усы.

Набежит на солнышко тучка – ветер прохладой обдует, солнце выглянет – тоже благодать, тепло парное, Духмяное. Сосновый бор смолой дышит, река – кувшинками, пескарями.

Ковыряет Илья шильцем туесок, узор ведет по краю, а сам вдаль глядит. Уж так на краю-то синё, что и твердь как зыбь, как текучая вода, как воздух переменчивый.

Батюшка сказывал: принес-де Илью дитятей на бережок, а Илья от заречья во весь день глаз не отвел. Все Ручкою показывал на черту зубчатую, где муромские леса с небом сошлись.