Ярополк
Шрифт:
Тут вдруг и помчался на Илью, плетью помахивая.
Делать нечего, тронул пятками Муромец, крестьянский сын, Сивку, поднял палицу да и угодил комлем прямо в лоб гордецу. Грохнулся полевик наземь без памяти.
Схватил Илья чужеземного коня за гриву, подтянул к себе, снял седло, на Сивку пристроил. Копьецо железное согнул вчетверо. И поехал прочь, озадаченный. Не понравилась Илье богатырская спесь.
Сивка под седлом норовисто пошел, скок да скок – до леса доехали.
А из леса на Илью не медведь, не волк –
– Эй, деревенщина! Гоже ли богатырю в крестьянской рубахе по полю езживать. Поучил бы тебя, деревенщину, да на чем биться с тобой – не вижу. Ни копья, ни меча, а дубьем деревенщина дерется.
Отвечает Илья:
– Верно, ни копья у меня, ни меча, ни платья церемонного… Но вот был бы перед тобой не лес, а вражье войско, чем бы ты его побил-положил?
Закричал грозный витязь:
– Ты меня еще спрашиваешь, деревенщина? Пострелял бы я чужую рать из тугого лука, прорубил бы просеку во вражьих рядах острым мечом.
– А мне бы и дубины хватило, – сказал Илья.
Вытянул из сырой земли крепкий дуб, раскрутил, метнул.
Повалилась роща, как от бури. Сдуло и витязя с коня. А поднялся на резвые ноги, согнул спину перед крестьянским сыном. Положил руку на сердце:
– Прости меня, богатырь. Почитал я себя за великого воина, да теперь вижу, пустое мое молодчество. Вот тебе мой саадак, тут и лук тугой, и стрелочки, и нож подсаадашный. Вот тебе мой меч, на семи огнях закаленный… Гуляй по полю, а мне пора грехи замаливать. Сколько душенек погублено не со зла, не в жестоком бою, в поединках задорных, задиристых.
Сел на коня тот честный человек, прочь ускакал.
– Вот и оружьице у меня есть, – сказал Илья и не забыл крестом себя осенить, молитву прочитать: – Господи, помилуй!
А все же призадумался Муромец, крестьянский сын. Ездил он по весям, по дремучему лесу, по чистому полю, нагляделся на горе-злосчастие человеческое, с двумя поединщиками сходился, а товарищей не встретил. Повздыхал Илья: знать, и в богатырском деле без терпенья не обойтись.
Заночевал богатырь на берегу речки-шептуньи. Сквозь дрему слышал: говорит ему реченька что-то важное, торопится до конца досказать, а про что речи, о чем плески – неведомо.
«Неученый ты, Илья, неученый», – покорил себя богатырь, засыпая.
Утром пошел умыться, коня напоить. Глядь, щука на песке лежит. Гоняла юрких плотвичек да и вымахнула на песок.
Пустил Илья щуку в реку. Ушла рыба на дно омута, а потом поднялась, шлепнула хвостом по воде, попрощалась со спасителем.
Поехал Илья куда глаза глядят. Смотрит – курган. С кургана далеко видно. Может, в какой стороне весь покажется, а то и город.
Подъезжает ближе, а на вершине кургана не орел, не сокол – витязь. Вместо «здравствуй» вздумал насмешничать.
– Эй, деревенщина! – кричит. – Иди ближе, уши надеру. Задавил бы тебя
– Зачем нам драться-съезжаться? – спрашивает Илья. – Не лучше ли вместе ездить, заставой?
Витязь хохотать:
– Какая из тебя застава, из мужика? Не богатырь ты, самозванец. Ездит на боевом коне – в крестьянской рубахе, в портах из мешковины, в чеботах растоптанных.
Покачал Илья головой. Говорит:
– До чего сердитый народ в чистом поле. Все бы вам корить человека встречного. Ни привета, ни поклона ученого, степенного.
Сошел витязь с кургана, достал меч из ножен.
– Язык у тебя как мельница. Пора укоротить. Вон коршуны-то летают, накормлю их нынче досыта.
А сам все ближе, ближе. Что тут поделаешь? Вытянул Илья меч, понянчил на руке, в сторону кинул. Взял палицу кленовую. Не махал, не грозил. Прищурился, прицелился, тюкнул по мечу витязя, меч – пополам. Хрустнул, как ледок молодой.
– Бросай свою дубину, мужик! – закричал витязь. – Я тебе уши голыми руками надеру.
Говорит Илья:
– Грубые у тебя слова. Я, верно, рода крестьянского, но не драли меня за уши ни батюшка, ни матушка. А грубых слов в избе под соломою за весь мой век я не слыхивал.
Витязь перчатки скинул, руки растопырил, медведем прет.
Схватились. Илья никогда еще не боролся. Приноравливается, а добрый молодец грудью налегает, руками поясницу жмет, ломает.
Повел плечами Илья, набрал воздуху в грудь, поднатужился, схватил поединщика под мышки, оторвал от земли, крутанул разок да и положил на зеленую траву. А поединщик не унимается, изловчился, ногой Илье под коленки стукнул. Илья – хлоп! Да прямо на витязя. А у того нож. Успел Муромец, крестьянский сын, отвести подлую руку. Вырвал нож, выбросил.
– Ах ты, сукин сын! – говорит в сердцах. – Ты меня крестьянством позоришь, а сам хуже змеи, тать проклятая!
Вытряхнул недоброго молодца из доспехов, сорвал кафтан бархатный.
– Рубашка ему нехороша крестьянская! – кричит Илья. – А сам бабьими шелками себя тешит.
Разорвал трескучий шелк надвое, тут пыл да пых и сошли. Глядит Илья на груди белые, девичьи, не знает, куда глаза девать.
– Ах ты, дубина-деревенщина! – шепчет девица. – Ах ты, медведь! Отпусти меня, пока глаза твои бесстыжие не выдрала.
Нахмурился Илья Муромец, сдернул шишак с головы поленицы, просыпал на землю волосы золотые, говорит:
– Тебе ли, белой лебеди, драться с волками степными? Тебе ли душу чернить злыми убийствами? Садись на своего коня захромавшего, езжай к отцу, к матери, попроси у них прощеньице. Пусть просватают тебя за человека доброго. Такими грудями младенцев кормить, а не под мечи да под копья подставлять.
Отдал Илья девице кафтан бархатный, а оружие, щит, доспехи себе оставил. Да еще и пригрозил вослед: