Ярость ацтека
Шрифт:
– Сын шлюхи.
9
Я бесцельно бродил по улицам Гуанахуато, даже не сознавая, куда меня ведут ноги. Близилась ночь. Я брел в тумане, и слова алькальда снова и снова звучали у меня в голове.
«Подменыш» – вот как он меня назвал.
Un ni~no cambiado por otro. Ребенок, которым подменили другого.
Как выяснилось, Бруто пересек океан не только ради удовольствия сопровождать брата и невестку, то есть тех мужчину и женщину, которых
Поэтому смерть брата и его семьи означала для Бруто крах всех его надежд: сам-то он не имел никаких прав на лицензию. Поэтому ловкач придумал выход: купил младенца примерно того же возраста, что и умерший годовалый Хуан, и выдал его за своего племянника.
Я не Хуан де Завала, сказал им Бруто, а всего-навсего отпрыск шлюхи.
Выходит, я никакой не гачупино – кабальеро, рожденный в Испании, благородный носитель шпор, а ацтек, жалкое отродье проститутки, еще худшая шваль, чем последний уличный l'epero.
«Бруто не знал, к какому народу принадлежал твой отец», – так сказал мне алькальд.
Что за бессмыслица! Разумеется, я Хуан де Завала. Кем же я еще могу быть? Мало ли что скажет в бреду умирающий! Разве можно допустить, чтобы из-за этого человек перестал быть самим собой?!
– Это месть! – выкрикнул я в ночь.
Ну конечно, дядюшка все придумал. Иначе и быть не может. Бруто испугался, что я сам захочу управлять своим состоянием, а он останется не у дел.
Но почему власти приняли на веру ничем не подтвержденные слова Бруто? Увы, оказывается, у них нашлись и доказательства.
– Взгляни на этот портрет, если хочешь узнать правду, – заявил мне алькальд.
Бруто припрятал в своих покоях картину, написанную накануне отплытия Антонио, Марии и Хуана де Завала из Испании в Новый Свет. Так вот, у обоих братьев, Антонио и Бруто, были светлые волосы и глаза. У Марии же были зеленые глаза и золотистые локоны, как и у ребенка на портрете.
А ведь, как я уже упоминал, мои собственные глаза очень темные, да и волосы тоже. Я уж не говорю про свою смуглую кожу. Выходит, в детстве меня не зря называли Маленьким Ацтеком?
Когда я уходил в тот памятный день из дома, туда уже валом валили дальние родичи, те самые поганые прихлебатели, которых мы с Бруто просто на дух не переносили. И вот теперь эта стая крикливых стервятников слетелась, чтобы разделить между собой мое имущество, мой дом, мои деньги.
Собрав в узел одежду, я закинул его на спину и отправился на конюшню, чтобы велеть Пабло оседлать Урагана, но стервятники, призвав на помощь альгвазила, мигом выпроводили меня за ворота, даже не позволив забрать лошадь. Когда я повернулся, чтобы сказать им что-нибудь на прощание, ворота захлопнулись перед самым моим носом.
– Peon! – презрительно выкрикнул один из моих «кузенов» из-за закрытых створок.
Несколько часов тому назад
Если Бруто прав и я не Хуан де Завала, то как же тогда меня зовут? Неужели возможно, чтобы всего несколько слов отняли у меня имя и украли саму мою душу?!
Ну уж нет, так просто я сдаваться не собираюсь!
Стряхнув с себя мрачное уныние, я обнаружил, что очутился возле постоялого двора, куда обычно заходил выпить и поиграть в карты с другими молодыми кабальеро. Ноги привели меня туда сами, не помню как.
Я зашел внутрь, неожиданно почувствовав облегчение. В нынешней ситуации было совсем неплохо оказаться в хорошо знакомой компании местных завсегдатаев и приветливого трактирщика. По крайней мере, будет с кем обсудить все это безумие. Ничего, туман растерянности, мешающий мне толком сосредоточиться, рассеется, и я смогу решить, что же делать дальше.
Здешние завсегдатаи, трое моих постоянных собеседников и собутыльников, были на месте и сидели за обычным нашим столом. Мой стул не был занят. Я направился прямо к приятелям, уселся и, покачав головой, заявил:
– Ну, друзья мои, я вам сейчас такое расскажу – не поверите...
Все молчали. Когда я посмотрел на Алано, сидевшего напротив меня, он смущенно отвернулся. Остальные, когда я попытался заглянуть им в глаза, последовали его примеру. А потом все трое встали и перешли за другой стол, оставив меня в одиночестве. В одиночестве и полнейшей растерянности: я был словно прикован к месту, ибо плохо соображал.
В заведении воцарилась гробовая тишина. Трактирщик, вытирая руки о фартук, подошел ко мне и, тоже отводя взгляд, угрюмо пробурчал:
– Может, вам лучше уйти, сеньор? Это неподходящее место для вас.
Неподходящее место.
Смысл его слов дошел до меня не сразу. Этот негодяй имел в виду, что в его трактире собирались испанцы, а мое место – в заведении для пеонов.
Гнев заставил меня вскочить на ноги.
– Ты что же, думаешь, будто я не такой белый, как ты?
10
Когда я вышел на улицу, гнев испарился, и в душе воцарилась какая-то странная пустота. Я был настолько сбит с толку, подавлен и растерян, что у меня не осталось сил даже на злость. Мой боевой задор выветрился, я бесцельно тащился по улице незнамо куда, снова доверившись ногам и не имея ни малейшего представления о том, что делать, куда идти и где я буду сегодня ночевать. Что я стану есть, во что переоденусь – на улице холодало, и я уже начинал зябнуть. Мне требовались теплый плащ, очаг, сытный ужин и бренди, чтобы разогреть кровь.