Ярость льва

Хиггинс Джек

Одна прижалась к нему, положив голову ему на грудь:

– И вообще, почему мы должны думать о деньгах? Я знаю, многим художникам приходится сводить концы с концами, но скажи, многие рисуют так, как ты?

И она была права. Он уже продал кое-что из своих работ, рисуя в перерывах между заданиями на семейной ферме под Лудэ, где делами до сих пор занималась его мать.

Рассветы на берегах реки Уст с плывущими по течению опавшими листьями старых буков, запах влажной земли. Места, где он родился и вырос...

Он с удивлением почувствовал желание взять

с собой эту девушку и вместе с ней увидеть еще раз старый серый сельский дом, вросший в землю в тени деревьев, посетить все его сокровенные и любимые уголки.

– Конечно, может быть, у тебя уже есть кто-то, – сказала она спокойно и словно бы невзначай, но он почувствовал в ее голосе мучительный холодок неуверенности и то, насколько легко было ранить ее сейчас. Он прижал ее к себе.

– Была одна девушка в Алжире. Очень давно. Она дала мне счастье, дала тогда, когда я нуждался в этом, как никто другой. Она поплатилась за это жизнью. Дорогая цена, Фиона. С тех пор я не могу забыть ее.

Оба замолчали. Потом она мягко сказала:

– Ты задумывался когда-нибудь, что единственное, что ты хочешь забыть, – это Алжир? Эта девушка стала для тебя символом всего случившегося там.

Он вдруг понял, насколько верны ее слова. Каким-то чудом ей удалось угадать все удивительно точно.

– Мне мало лет, Рауль, и я не видела изнанки жизни, но знаю одно: война в Алжире не была первой, после которой мужчины возвращались домой с руками по локоть в крови, не будет она и последней. Но жизнь есть жизнь. Без плохого нет хорошего. Надо жить.

– Ты говоришь так, будто прожила тысячу лет.

Гийон нежно поцеловал ее, а она сомкнула руки, повиснув у него на шее, и всем телом прижалась к нему.

Через какое-то время она откатилась в сторону и легла на спину, затаив дыхание. Глаза ее блестели:

– А теперь, как ты считаешь, увижу я ферму в Британии?

Он поставил ее на ноги и обнял:

– Разве у меня есть выбор?

Она потянулась к нему губами, потом вырвалась и побежала, вниз. Гийон отпустил ее ярдов на двадцать и бросился догонять. Радость переполняла его, рвалась наружу, впервые за много лет.

* * *

Бар отеля представлял собой длинную, уютную, с белеными стенами комнату, окнами выходящую на море. Две громоздкие керосиновые лампы свисали с дубовой потолочной балки, поддерживающей низкую крышу.

Жако и еще двое сидели за столом в дальнем углу и играли в карты. Оуэн Морген наблюдал за игрой, опершись о стойку.

Это был седеющий человек небольшого роста, с горячими валлийскими глазами и огрубевшим от морских ветров лицом. Меллори и Энн сидели друг против друга за столиком у открытого окна и курили. Где-то у горизонта мерцали огоньки проходящего судна, словно подавая какие-то тайные знаки от инопланетян.

Энн вздохнула:

– Большой корабль. Куда, интересно?

– Танжер, Азорские острова, выбирай.

– Это приглашение?

– Да. Может быть, немного неуклюжее, – ответил Меллори с улыбкой.

– Улыбайся почаще. Тебе очень идет.

Прежде чем

он успел ответить, чья-то тень упала на столик. Это была Жюльетт Венсан. На подносе, который она держала в руках, стояли бутылка шампанского и два бокала. Лицо Жюльетт, простоватое лицо полнеющей женщины лет тридцати пяти, трудно было назвать красивым, но кожа была свежей и чистой, а на щеках играл румянец.

– От мсье графа, мадам, – просто сказала она, ставя бутылку и бокалы на стол.

В дальнем углу бара несколько широких ступеней вели в комнату поменьше, где у камина расположился де Бомон. Он поднял свой бокал, и Энн кивнула.

– Слабовато для ответа на наш прием.

– Пригласить его? – спросил Меллори.

– Нет, если только ты сам этого хочешь.

У отеля остановилась машина, и из нее вышли Фиона и Рауль Гийон. Они помогли выбраться генералу и вошли в бар.

– Сюда, Хэмиш! – крикнула Энн, и он повернулся, направляясь к ним. Меллори встал и пододвинул ему стул, а Фиона ловко проскользнула к дивану у окна, пристроившись поближе к Энн. Гийон взглянул на бутылку и одобрительно кивнул:

– Хэйдсик, пятьдесят второго года. Как это типично для англичан – самое лучшее приберегать для себя! Но последнее слово за мной.

Он встал и пошел к стойке, а Хэмиш Грант вытащил коричневый кожаный портсигар и протянул Меллори:

– Попробуй-ка моих. Гадость, но лучшего я не припомню. Пристрастился к ним в Индии.

Меллори взял сигару и поднес старику огонек. Вернулся Гийон.

– Наш приятель Оуэн рыщет сейчас у себя в погребе. Конечно, нет гарантии, что с точки зрения закона там все безупречно, но это неважно. Он говорит, что налоговый инспектор приезжает к нему раз в год и всегда загодя предупреждает.

– Оно и понятно, – сказал генерал. – Они вместе служили на флоте.

Через минуту появился сияющий Оуэн Морган. Протягивая бутылку Гийону, он сказал:

– Никакой лед не нужен. В том месте, откуда она взята, и так холодно.

– Отлично, – отозвался Гийон. – Пока я буду открывать, принесите стаканы.

Его веселость была заразительна, и через минуту они уже покатывались со смеху от его рассказа о каком-то диком и совершенно неправдоподобном случае из прошлого. Завязался живой, непринужденный разговор. Меллори заметил, что трое мужчин в углу поглядывают в их сторону с откровенным раздражением.

Меллори наклонился к Энн:

– Тот слева, стриженый. Сегодня днем правил лодкой де Бомона. Кто это?

– Я слышала, его зовут Жако. Он по пятам ходит за де Бомоном. Мне кажется, те остальные его боятся.

– И неудивительно, – влез в разговор Гийон, – вон какая гора костей и мускулов, и, судя по всему, мускулов больше, чем костей.

Жако вышел из-за стола, поднялся по ступеням к де Бомону, наклонился и что-то быстро сказал. Меллори следил за ним, поглядывая поверх ободка стакана. Де Бомон оглянулся и посмотрел в их сторону. Холодным взглядом он смерил Меллори и снова повернулся к Жако. Здоровенный француз вернулся к своему столику, и Оуэн Морган включил радио.