Ярость

Хаас Андрей

– Ваша гостиница, – по русскому обычаю выразился водитель, паркуя машину.

Дожидаясь своего галериста, Виктор выпил в прибрежном ресторанчике свежего сока и стал просматривать в коммуникаторе дневную почту. Вскоре сидеть под кондиционером ему наскучило, он вышел на залитую солнцем открытую террасу, осмотрелся и медленно спустился на горячий песок пляжа. Прибрежная акватория в этом месте была укрыта от моря двумя бетонными волнорезами, а городская набережная украшена флагштоками с развевающимися на легком бризе красно-белыми штандартами. Сегодня на этом огромном и хорошо знакомом пляже стояла непривычная тишина. В воде никого не было, у причала сонной стайкой покачивались разноцветные гидроциклы,

в бамбуковом бунгало скучали дайверы, и только у самого берега несколько молодых мам возились со своими детьми, потешая их выловленными в воде мочалками темно-зеленых водорослей. Эти мясистые водоросли валялись повсюду, и темнокожий бой с садовыми граблями тщательно вычищал их из янтарного песка.

Надумав искупаться, Виктор не спеша разделся, сложил одежду на один из многочисленных шезлонгов, разминаясь, взмахнул в воздухе мускулистыми руками и решительно направился к воде.

– Будьте осторожны, мсье, – обратился к нему мальчишка с граблями, отрываясь от своего занятия. – Вчера был шторм, и к берегу принесло много коричневых медуз. Они больно жалятся.

– Насколько больно? – улыбнувшись, спросил купальщик.

Вместо ответа бой задрал майку и показал три ярко-алых ожога. Купаться расхотелось. Виктор остановился и решил, что будет лучше, если он без риска для здоровья просто позабавит себя кормежкой рыб. Властным жестом он подозвал официанта, тот, метнувшись к ресторанным столикам, мигом принес ему два хрустящих багета. Теперь уже внимательно вглядываясь в слепящую солнечными переливами воду, он осторожно вошел в щиплющее кожу соленое море.

– Жаль, у меня нет фотоаппарата, – раздался рядом хорошо знакомый голос. – Мужик в семейных трусах и черных очках по колено в море с двумя хлебами и радиотелефоном. Даже не мог себе представить, что ты тут так развлекаешься.

Виктор повернул голову и улыбнулся. Рядом с ним на бетонном пандусе стоял Дольф.

– Это не развлечение, – весело ответил он. – Это моя работа. Кормить не ведающих, что их кормят. Рад тебя видеть, спускайся ко мне.

Дольф отверг дружеское приглашение и, сбросив сандалии, как был, в парусиновых брюках, уселся на прогретый бетон, свесив босые ноги в воду.

– Вот я и приехал. Не знаю, правда, зачем, – начиная становится серьезным, принялся прощупывать он нить разговора, – все как-то скоропалительно получается с этой картиной. Ты знаешь…

– Знаю, – обрезал Виктор. – Конечно же знаю, я ведь все и устроил.

Стоя в воде, Виктор отщипывал от хлеба кусочки и бросал их рядом с собой. Не успев даже промокнуть, крошки незамедлительно исчезали под водой, оставляя на поверхности лишь дрожащие кружочки, какие бывают во время сильного ливня. Темными тенями вокруг ног Виктора кружилась внушительная стая огромных пиленгасов.

– Совсем ручные стали, зажирели, – с улыбкой пояснил он Дольфу природу явления. – Там, где рыбу не ловят и ежедневно кормят из безопасной кормушки, она вскорости забывает свой природный страх и начисто перестает бояться. Таково устройство примитивного рыбьего мозга.

– Разве это плохо? – подыгрывая его наставительному тону, поинтересовался Дольф.

– Нет, не плохо, – неожиданно серьезно ответил Виктор, – но чревато началом кризиса отношений. И знаешь почему?

– Нет, не знаю. Поясни.

– Объевшаяся рыба может обнаглеть настолько, что, перестав бояться подстерегающих ее опасностей, захочет покинуть безопасную кормушку, а подобное решение, в свою очередь, неизбежно приведет ее к гибели в открытом море, полном ужасных хищников. Но может быть и по-другому. – Он лукаво улыбнулся Дольфу.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Дольф.

– Добрая кормушка сама захлопнется и больно прищемит глупой рыбе хвост или ее пустую голову.

Выслушав символическую притчу, Дольф закурил и нахмурился. Виктор, выдержав паузу, испытующе посмотрел ему в глаза и, улыбаясь, продолжил наставления:

– Вот так же и мы. Кружимся вокруг кормушки и

не задумываемся, что если нарушим заведенный порядок вещей, то наступит час, когда тот, кто его завел, сам закрутит нас в нори. Только полное незнание этого обстоятельства избавляет всех от ежедневного страха быть съеденными. Рыба не ведает, что ее могут слопать, и не боится меня, а пухлый мальчик за тем столиком кушает с мамой жареную рыбу и ничего не знает о дяде, который ему приветливо улыбается. С дядей ты уже познакомился, рекомендую: мой водитель Сережа, усердный парень, однажды мотавший срок за детское изнасилование. А Сереже, в свою очередь, невдомек, что я знаю о его неприятной особенности, и потому он спокоен, работает, но иногда от счастья и своего бесстрашия может даже стащить кусочек с моего стола. И так эта жизнь запутана, Дольф, настолько сложно запутана, что всем хорошо только тогда, когда никто ничего ни о ком не знает. Отсюда и небезызвестная поговорка: меньше знаешь – крепче спишь. Но заметь, в каждом случае всегда есть кто-то, кто знает все. Непосредственно в наших с тобой делах подобным провидцем являюсь я, и дело вовсе не в том, что я знаю чьи-то тайны. Важнее то, что у меня всегда есть информация, которая позволяет нам иметь гарантированный успех в совместном бизнесе. Такая уж это работа, и потом согласись: так действительно лучше для дела. Но не печалься, сегодня и ты многое узнаешь. Личико не хмурь, и давай перейдем прямо к делу, времени у нас маловато.

</emphasis>

Дольф по-разному представлял себе развитие разговора, но он оказался совершенно сбит с толку запугивающей риторикой Виктора. На ум пришли давние и тщательно упрятанные темные концы, которые вели к тайным, закулисным продажам, шальным деньгам, которыми Дольф не счел нужным делиться с Виктором, желчные высказывания, сплетни и интрижки против влиятельного компаньона.

«Может ведь, сволочь, поиметь, – пронеслось в голове у Дольфа. – Чего это он меня кошмарит, что я ему, в конце концов, мальчик, что ли?..»

Их непростые отношения начали складываться спонтанно, давным-давно кто-то впервые познакомил их. Зачем – теперь было и не вспомнить. Тогда, в самом начале своей карьеры, Дольф еще воображал себя независимым и модным арт-дилером, открывал и закрывал свою молодую галерею по любой прихоти, выставлял кого хотел, творил, бунтовал, пробовал, искал, дружил со всеми художниками, но, когда в стране случился дефолт, он попал в просто-таки ужасную ситуацию: у галереи кончились деньги, переставали появляться заказчики, а на его несчастную голову посыпались такие проблемы, что, согнувшись от этого бремени, он был вынужден искать высокого покровительства. Вот тогда-то впервые Виктор Андреевич волшебным образом все и устроил – галерея переехала в шикарное помещение, появились богатые блондинки, посыпались предложения от торговых представительств и отпала унизительная необходимость приторговывать антиквариатом. Жизнь повеселевшего Дольфа снова наладилась, и его галерея «Свинья» выжила, ну а десятки других попросту лопнули.

После этого на какое-то время они с Виктором сделались чуть ли не друзьями, виделись каждый день, советовались, строили планы, продавали искусство «новым русским», боролись с конкурентами и «братками», устраивали выставки, возили художников на первые заграничные арт-ярмарки, открыли электронный портал по искусству и развернули такую деятельность, что к 2000 году «Свинья» прочно заняла лидирующее положение среди прочих галерей.

Сейчас Дольф с холодным отвращением вспоминал тот период своей эйфории от этого общения и был абсолютно уверен, что именно тогда и именно с его помощью Виктор составил себе полное представление о финансовых механизмах арт-рынка, оценил перспективы и масштабы, подготовился, а после плавно отодвинул его самого и всех, кто был рядом, от важнейших контактов, перегруппировал кураторские силы и начал расчетливо действовать сам.