Ярость
Шрифт:
То есть, второй вариант отпадает. Своими выводами Шацкий поделился с Берутом.
— Мы разыскиваем кого-то из больницы, — сказал он под конец. — Кого-то, кто здесь работает, постоянно или временно, кто, возможно, делал ремонт или прокладывал электрические кабели. У кого имелся интерес быть в больнице, кто знал о старом убежище, и кто мог сюда попасть.
— «Множество А».
— Правильно. — Шацкому нравились логические выводы полицейского. — А вот «Множество Б» — это лица из окружения Наймана. Семья, знакомые, сотрудники, клиенты.
Берут потер конец уса. Это, в свою очередь, было жестом задумчивости.
— Оба
— Во-первых, создадим профиль. Преступление настолько придуманное, что психолог сможет чего-нибудь сказать. Я знаю одного психа из Кракова, один раз уже помог мне.
— Профайлер у нас и свой имеется…
В голосе Берута промелькнула оскорбленная гордость местного патриота. Как это так? Кто-то не пожеоает воспользоваться услугами варминьского специалиста?
— Помимо того, мне бы хотелось, чтобы вы отредактировали сообщение для прессы: В ходе дорожных работ найдены останки, принадлежащие недавно исчезнувшему жителю Ольштына. Следствие продвигается вперед, преступник на месте преступления оставил множество следов, его задержание — вопрос нескольких дней, мы ожидаем результаты лабораторных исследований.
Берут вновь стряхнул невидимые остатки с уса. То есть, ему хочется не согласиться, но тут имеется проблема, так как сам он следователь только начинающий, а вот о славе прокурора ему наверняка известно. Потому чувствует себя не в своей тарелке.
— А разве мы не собирались поначалу сузить число подозреваемых?
— Неизвестно, сколько все это продлится, а преступник находится в состоянии страшного стресса. Могу поспорить, что сейчас он сидит где-то, приклеившись к радио, и слушает все местные новости. Из них он узнает, что дело, собственно, решено, что следователи идут, куда следует. Вот что бы сделали вы?
— Каким-то образом прикрыл себя.
— Как?
— Исчезновение всегда будет выглядеть подозрительным. Каждый заметит, во время допроса каждый припомнит, что Генек неожиданно не пришел на работу. Выдумал бы причину: заболел кто-то из близких, но не похороны, такое легко проверяется. Пошел бы к начальнику взять срочный отпуск на пару дней, на месте притаился бы. А потом нормально вернулся бы, если бы ничего не случилось. Я бы посчитал, что следствие блефовало.
— Да, все именно так. И мы ничем не рискуем, после подобной информации преступник за границу не сбежит. А завтра в отделе кадров больницы мы выясним, не просил ли кто дать отгулы или отпуск. Не взял ли кто-нибудь командировку на симпозиум, на который и не должен был ехать. Интуиция мне подсказывает, что это кто-то их тех, что здесь работает. Необходимо хорошо знать здание и его историю, необходимо знать анатомию, химию, иметь понятие о теле и смерти.
— Врач?
— Было бы удивительно, если бы преступник оказался уборщицей. Мы можем выйти с другой стороны?
Берут кивнул, и вместе они отправились в противоположную от больницы сторону. Здесь коридор закончился лестничной клеткой, они преодолели несколько десятков бетонных ступеней, после чего полицейский пропустил Шацкого через массивную дверь в интернат. При это пришлось включить фонарик, выключатель находился с другой стороны небольшого помещения, которое годами служило свалкой всякого старого барахла. От выхода в коридор мужчин
— Пан считает, что это серийный? — спросил Берут. — Как тот пастор Панди.
Шацкий задумался. Андраш Панди[48] был бельгийским сумасшедшим, который вел половую жизнь со своими дочерьми, убивая остальных членов семейства, остатки которых растворял в какой-то кислоте или щелочи. Сдала его дочка, тридцать лет жившая с отцом.
— Понятия не имею, — ответил Шацкий в соответствии с правдой. — Надеюсь, что нет.
Никакой дорожки через завалы не было, чтобы пройти несколько метров, необходимо было балансировать на кучах барахла. Поначалу Шацкий беспокоился о пальто, но через пару шагов забыл о гардеробе, думая лишь о том, чтобы не свалиться в какой-то из старых горшков и не поломать ноги. Когда же, в конце концов, тяжело дыша и ругаясь, он добрался до конца помещения, только сейчас до него дошло, что Берут все время стоит в двери, ведущей в убежище.
— Все в порядке? — спросил полицейский тоном, совершенно исключавшим какую-либо заботу.
Шацкий успокоил дыхание и сказал, что весьма сомнительно, чтобы в подземелье кто-то прошел именно здесь.
— Разве что кто-то, занимающийся спортом, — прокомментировал все это Берут. — Здешний. А знаете, Рейх всегда уделял внимание физическому состоянию. Не то что в Конгрессовке.[49]
Он очень серьезно глянул на прокурора и исчез в темноте. Взбешенный Шацкий отряхнул пальто, вышел в подвальный коридор, а оттуда — на первый этаж старинной богадельни. Вестибюль интерната выглядел практически идентично с вестибюлем лицея на Мицкевича, то ли их проектировал один и тот же архитектор, то ли немцы строили по одной и той же схеме. Ненадолго он остановился у витрины с историей здания. Из собранных там материалов следовало, что Рейх и вправду построил для изнуренных жизнью граждан прекрасный приют с садом и парком, но, в основном, ради того, чтобы успокоить общественное мнение, разъяренное возведением громадной ратуши со своей башней, походящей, скорее, на дворец.
Как же, как же, фыркнул Шацкий, государственная забота. Это лишь мы дурить можем, а нас не проведешь.
7
В рамках учебной деятельности, после возвращения в прокуратуру он еще побеседовал с Фальком и поручил тому предложить следственные версии. Способный асессор мгновенно выложил сами собой навязывающиеся на данном этапе следствия решения: мафиозные разборки, мазурский Ганнибал Лектер[50] (и, естественно, Фальк и мысли не допускал, чтобы псих-убийца был родом из Священной Вармии), а еще личная месть.
Шацкий слушал его и размышлял над тем, что это же надо кого-то так ненавидеть, чтобы растворить того живьем. Тут дело не в разбитом сердце или просроченной задолженности, как долго необходимо культивировать в себе ненависть, чтобы приготовить кому-то подобную смерть? За такой ненавистью должна стоять громадная несправедливость. Кто-то утратил все, что у него было? Все, что он любил? Все, что с его точки зрения, и складывалось в жизнь? И утратил настолько окончательно, что совершил эту небанальную, кровавую месть?