Ярость
Шрифт:
— Все ответы находятся в прошлом Наймана, — сказал он в конце.
— Возможно, не в этом случае, — ответил на это Фальк.
Шацкий вопросительно глянул на асессора.
— Понимаю, что это выстрел на слишком дальнюю дистанцию, но покойник вел бюро путешествий. Или агентство; так или иначе, он высылал людей в поездки.
— Серьезно? Вы считаете, будто бы кто-то растворил его в щелочи, потому что поехал в Таиланд, а там в гостинице окна выходили на свалку, а не на бассейн с девицами-подростками в бикини?
Фальк напрягся, явно оскорбленный ироничным тоном своего патрона.
— Я считаю, что в экзотических райских местечках происходят странные
Шацкий скривился.
— Слишком надумано.
Эдмунд Фальк поправил манжеты сорочки, чтобы те выступали из рукавов пиджака на предписанный один сантиметр. С этим жестом было как с зеванием: поэтому Шацкий тут же поправил и свои, которые выступали на сантиметр длиннее, поскольку были с запонками. Действительно, и король и королевич жмуров меру перебрали.
— Надумано, — согласился асессор. — Но его профессия была настолько небанальной, что стоило бы проверить и надуманное. Экзотика, выезды, масса контактов, много случайных личностей.
Шацкий пожал плечами, и они вернулись к своим занятиям. Фальк, словно секретарша, молотил по клавишам своего ноутбука. Шацкий заполнил несколько квитанций и ожидал приезда супруги Наймана, пялясь в черно-зеленую дыру за окном, убивая время размышлениями. С изумлением он отметил, что испытывает беспокойство. Не только возбуждение, вызванное интересным следствием, но и беспокойство. То ли чертова варминьская погода так действует на его психику, то ли он совершает какую-то ошибку.
Вроде бы как все и сходилось, вроде бы как все их версии были логичными, и преступник обязан был соответствовать одной из них. Вроде как. Преступление обладает неким внутренним порядком, своей гармонией, которую можно сравнить с хорошо написанной симфонией. Следствие походило на нахождение очередных музыкантов и экспозицию их на сцене. Поначалу имеется всего лишь одна флейта, отзывающаяся один раз в пять минут, и ничего из этого не следует. Потом приходит очередь, допустим, альта, фагота и валторны. Они играют свои партии, но очень долго слышен лишь невыносимый шум. В конце концов, появляется некая мелодия, но лишь обнаружение всех элементов, нахождение всех ста музыкантов и назначение дирижера — только это приводит к тому, что правда начинает звучать так, что у слушателей мурашки по коже бегают. Здесь имелось всего лишь несколько элементов, какая-то кучка музыкантов, глядящих один на другого исподлобья, но уже что-то не играло. Что-то уже звучало паршиво, как будто бы фаготиста заменил его брат-близнец, по профессии лесоруб, и вот теперь он либо делает вид, что дует, либо фальшивит. И на данном этапе это вроде как и не имеет значения — балаган и только, но все же в ушах как-то и режет.
Неожиданно Шацкий почувствовал, что ему ужасно хочется спать. Подобное в это время дня случалось с ним все чаще, с каждым очередным днем рождения он все больше жалел, что в Польше нет традиции сиесты. Опять же, вид за окном совершенно не побуждал к действию, строительные машины двигались в тумане на дне черно-зеленой дыры словно некие создания на дне океана: лениво, с достоинством, с крайне усыпляющим эффектом для зрителя.
— А чем бы вы вообще
Асессор застыл с пальцами на клавиатуре. Он выглядел не сколько таким, кого застали врасплох, сколько разочарованным тем, что Шацкому захотелось поиграть в болтовню, словно какой-то представитель офисного планктона, которому надоело перемешивать кофе в чашке. Оба казались в одинаковой мере смущенными ситуацией. Шацкий ожидал, когда же Фальк произнесет «ОПГ»,[51] поскольку всякий асессор желал преследовать крупных, страшных мафиози, которые в багажниках машин никогда не возили чемоданчиков с подштаниками и дрова для каминов, а только лишь трупы, автоматы или же наркотики в оптовых количествах.
— ОПГ, — ответил Фальк в соответствии с предположениями.
Шацкий испытал разочарование. Он надеялся, что Фальк другой. Исключительный. Что каким-то образом он выделяется из толпы молодых прокуроров. Разочарование было иррациональным, ведь его асессор, о Фальке он думал именно как о «своем асессоре», прекрасно подытожил возможные следственные версии, все они следовали оценки ситуации с точки здравого смысла и логического мышления. Но, может быть, следовало бы прибавить еще одну концепцию.
— А может и так, что весь этот театр — только дымовая завеса, — сказал он. — А речь идет, как обычно, о бабках, или о том, что кто-то увел чью-то жену. Такое маловероятно, но возможно. Люди могут быть излишне впечатлительными относительно своей собственности.
Господи Иисусе, подумал он, только что я высказался о «женах» как о «собственности».
Фальк перестал стучать по клавишам и откашлялся.
— Возможно, я и стал излишне чувствительным после обучения в феминистических НПО[52] в плане насилия относительно женщин, — заявил он спокойным тоном. — Но я считаю, что мы обязаны ищбегать сексистских комментариев даже в разговорах друг с другом. Язык имеет свое значение.
— Конечно же, вы правы, — покаялся Шацкий, хотя замечание Фалька повысило в нем уровень раздраженности. — Очень жаль, что вас не было утром. Была тут у меня псевдопанда, в самый раз для вас.
— Псевдопанда?
Шацкий выругался про себя. Сначала «собственность», теперь же инстинктивно применил идиотский сленг мусоров,[53] который он презирал, но который слышал столько раз, что тот, в конце концов, впечатался ему в память. Он ожидал того, когда же Фальк поймет соль, но тот лишь глядел на него удивленными черными глазами Луи де Фюнеса.
— Иногда полицейские называют «пандой» избитую женщину, — пояснил он в конце концов. — Понимаете? — Пальцем он обвел кольцо вокруг глаза.
— То есть, псевдопанда, — медленно произнес Фальк. — Наверняка, жертва психического насилия?
Его патрон подтвердил.
— Очень интересно, сколько сексистского презрения можно заключить в одном слове. Я крайне разочарован тем, что именно из ваших уст услышал нечто подобное.
Шацкий потерял дар речи. Давно уже он не встречался со столь открытой критикой, и понятия не имел, как отреагировать. Эдмунд Фальк не был подозреваемым, не был свидетелем, не был он и его ребенком или учеником. Скорее уж, коллега по работе, только с несколько низшим статусом, но не настолько низшим, чтобы призывать его к порядку. Шацкий внутренне собрался, слова сами укладывались в резкие отповеди и агрессивные реакции.