Ярость
Шрифт:
— Вы так говорите, поскольку вы дилетант. Вот вы думаете о скелете и видите бедренную кость, череп, ребра, позвонки. А ведь это всего лишь небольшая часть из всей костной системы. Нужно обладать приличными знаниями, чтобы где-то там, в каком-то странном месте, где совершилось преступление…
— Это вы сейчас говорите как дилетант. Убийства не совершаются под пролетами виадуков и в подвалах заброшенных домов. Совсем даже наоборот, большинство из них имеет место в ухоженных и хорошо освещенных интерьерах, то есть — в семейных домах.
— Так или иначе, но это не стерильные помещения,
Франкенштейн присел на корточках возле черепа Наймана, жестом пригласив Шацкого, чтобы тот присоединялся. Извлеченным из кармашка карандашом он коснулся косточек, лежащих на ткани на уровне уха нарисованного контура.
— Это слуховые косточки, они переносят колебания барабанной перепонки во внутреннее ухо, благодаря чему вы и слышите то, что я говорю. Молоточек, наковальня и стремечко. Очень любопытная конструкция, вам следует знать, что это единственные кости в человеческом организме, которые не меняют свою величину с рождения индивидуума. В ходе развития плода они формируются на все сто процентов, к тому же — достаточно необычным образом, что является одним из доказательств правоты эволюционной теории, поскольку у рыб и пресмыкающих точно так же…
— Профессор, пожалуйста.
Франкенштейн гордо выпрямился. Даже если он и приготовил какой-то меткий ответ, он оставил его при себе.
— Вот это стремечко. Видите?
Прокурор кивнул. Ему всегда казалось, что название условно, тем временем, маленькая косточка и вправду выглядела будто миниатюрное стремя, элемент конской сбруи гнома.[67]
— Величина этой косточки — три миллиметра, ее ответвления не толще одной четвертой, возможно, одной третьей миллиметра. Во-первых, скорее всего, нет ни единого шанса, чтобы столь небольшая структура пережила ее обработку щелочью. Во-вторых, я просто не верю, чтобы той магме, в которую должны превратиться растворенные гидроокисью натрия останки, отыскать что-либо такого размера.
Шацкий внимательно слушал. Ему не нравилось то, что слышал, благодаря собственным стремечкам, неизменным от рождения. Не нравилось, потому что заключения профессора сводились к тому, чтобы сделать вероятным тезис о безумном серийном убийце.
— Пан профессор, — сказал он, — я все понимаю, но что это: теоретические размышления, или же мы говорим о данном конкретном случае?
— Пан прокурор, — Франкенштейн поглядел на гостя над оправой очков, — и я, и мой коллектив, не спим уже несколько дней, анализируя и подвергая перекрестному анализу генетические данные из всех двухсот шести костей по вашему указанию, а единственной поддержкой и признанием, которые мы получаем взамен, становится ваше растущее раздражение. Неужели я не имею права попросить у вас потерпеть несколько секунд?
Шацкому следовало заткнуться и одарить собеседника вежливой улыбкой, в конце концов, эта пара минут никого не спасет. К сожалению, именно такие образцы поведения
— Прошу понять, что имеются профессии, где время играет большое значение, а целью является нечто иное, чем публикация в научном журнале, который читает четверо коллег.
Франкенштейн деликатно усмехнулся.
— Ну конечно же, справедливость, чуть не забыл. Misstraut allen Denen, die viel von ihrer Gerechtigkeit reden.
— Извиняюсь, но я сам из Польши.
— Как говорил философ, «будьте недоверчивыми в отношении всех, кто слишком много говорит о справедливости».
— Пока что о справедливости я не проронил ни слова.
Профессор снял очки, вынул из кармана кусочек замши, тщательно протер стекла. Похоже, пауза была его любимейшим риторическим ходом.
— Кто-то потратил массу сил, чтобы собрать идеальный скелет, — сказал он. — Так, чтобы всего хватало. Вы получите от меня отчет со всеми подробностями, но самые главные определения будут следующими: большая часть костей принадлежит Найману. Но не все. Часть костей обеих ладоней имели другого хозяина, мужчину.
— Вы можете установить пол на основе ДНК? А возраст? Другие данные?
— Цвет глаз, цвет волос. Возраст, к сожалению, в очень и очень приблизительных границах, да и то, после сложных тестов. Я могу продолжать, или вы предпочитаете теоретические размышления?
На сей раз заткнулся Шацкий.
— Но, что интересно, в скелете имеется еще двенадцать костей, не принадлежащих Найману, и ни одна из них не была обработана щелочью. Помимо отбора ДНК, я распорядился выполнить химический анализ.
Шацкий вопросительно глянул на Франкенштейна.
— Шесть из них — это слуховые косточки. Два набора по три косточки. Один набор принадлежал мужчине, а второй — женщине.
— Этот мужчина — владелец ладони?
— Нет, это три различных человека.
— А оставшиеся шесть?
— Похоже, что это просто декорация.
— Потому что?
— Это несколько мелких косточек из различных мест. — Франкенштейн спрятал карандаш, а вместо него извлек раздвижную указку. — Копчик, другими словами — хвостовая кость, на самом конце позвоночника. Мечевидный отросток, вот тут, на самом конце грудины. И четыре самых маленьких фаланги различных пальцев на обеих стопах. все эти кости, во-первых, по-настоящему старые, во-вторых, они не обрабатывались щелочью, в-третьих, они принадлежали женщине.
Какое-то время Шацкий анализировал эту информацию.
— То есть, уже после убийства кто-то сложил паззл из костей, проверил, чего ему не хватает и недостающие элементы выкопал из какой-то старой могилы.
— Именно такая гипотеза и приходит сразу же в голову.
— Почему?
— К счастью, на этот вопрос ответ я искать не должен.
А я должен, подумал Шацкий. В голове пронеслось несколько следственных версий, одна хуже другой. И в каждой возникал некий мрачный псих, который сидит в одной из варминьских гаргамелей,[68] среди кучек рассортированных костей, и вот он подсчитывает, чего ему еще не хватает, чтобы произведение было завершено. Чтоб он сдох!