Ят

Трищенко Сергей Александрович

Чернота была очень густой и мрачной, чуть фосфоресцирующей. В глубине проскакивали мелкие сиреневые искорки.

– И чего вы такой гадостью торгуете! – не выдержал Том. – Всё чёрное! Другие цвета есть?

– Какой спрос… – пожал плечами торговец.

Однако в стоящих на полках разноцветных флаконах и бутылях цвета и оттенки если не дублировали радугу, то весьма напоминали её, хотя стояли вперемешку. Моё внимание привлекла бутылка с ярко-жёлтым содержимым.

– Что это у вас? – указал я на неё продавцу.

– Зависть, – охотно отозвался он, – обычная вялая зависть.

– А

чёрная есть? – иронично поинтересовался Том.

– Есть, – с готовностью подтвердил торговец и вытащил из-под прилавка баночку, как мне показалось, сапожного крема, – Продаётся в мелкой расфасовке, иначе можно захлебнуться. Прикажете завернуть? Или здесь примете?

– Да нет, спасибо. Слишком и так повсюду много черноты. Нам бы поярче…

– Имеются и оттенки, – пожал плечами торговец. – А, кстати, можете купить белую зависть. Недавно завезли, – и он поставил на прилавок большую, литров на пять, бутыль молока с узким горлышком.

– Прямо как белая ворона, – пробормотал Том.

– Совершенно верно, – подхватил торговец. – Белая сейчас не в моде. Я вижу, вы настоящие ценители. Мельчают люди: белую никто не берёт, – словно выругался он, то ли выражая собственное отношение, то ли желая подольстить нам.

– Убытки терпите? – поинтересовался я.

– Да нет, почему же… Чёрную берут охотно, на чёрной моджно неплохо наджиться. На всём, что модно – можно.

– Скажите, а смелость у вас есть? – спросил я, желая переменить тему разговора и вспомнив заодно «Волшебника Изумрудного города», – в большом бело-фарфоровом горшке… Или в ночной вазе в виде фарфорового горшка?

– К сожалению, сейчас нет, – извинился продавец, – всю вылакал Смелый Лев…

– Это когда ж было-то? – ахнул я и принялся лихорадочно вспоминать, но мои воспоминания, взмахнув рукой, бесцеремонно прервал второй продавец. Он закончил обслуживать человека классического пиратского вида – в рваной тельняшке, с золотой серьгой в ухе и с изогнутой трубкой в зубах – и подошёл к нам.

– «Когда» недавно продали, «ж» и «это» и сейчас можете отыскать в соседнем магазине. А смелости – да, давненько не получали. Она ведь находится далеко-далеко отсюда, за семью морями, горами, лесами, долами… Она рассеяна среди песка, между каплями воды, перемешана с листьями и камнями. Проходя через моря, леса и горы, вы будете собирать её по росинке, по крупинке. Это настолько тяжело и сложно, что вряд ли потом за здорово живёшь отдадите свою смелость.

– Ну, за здорово живёшь чего не отдашь, – вступил в разговор первый продавец, – но, разумеется, собирать её очень трудно и потому она ценится очень дорого… Впрочем, иногда завозят искусственную, – и он показал пустую упаковку, этикетка которой чем-то напомнила мне старую бутылку «московской» водки, – но она не на всех действует, или действует специфически.

– Вместо смелости я мог бы предложить… злость, – нерешительно продолжил продавец, доставая небольшую деревянную коробочку, типа табакерки.

– Злость вместо смелости? – недоумённо поднял брови Том. – А мне казалось, что злость ближе к злобе. Или они чем-то отличаются?

– Ну-у, – продавца шокировала некомпетентность Тома, но он сдержался, –

злоба ближе к ненависти… чёрной, – добавил он, – а вот злость… скорее к ярости, которая более конструктивна, что ли…

– Взглянуть можно? – попросил я.

Продавец кивнул, и я чуть приоткрыл коробочку.

Как будто жгурчий ветерок острым язычком выметнулся из-под крышки, и меня легко обожгло где-то на полпути между горлом и сердцем – как будто попробовал хорошо проперчённый малосольный огурчик.

«Напрасно теряем время», – мелькнула мысль, и захотелось крепко сжать зубы и устремиться вперёд. Яростно. И с какой-то весёлой, бесшабашной злостью.

– А здоровье продаётся? – спросил я наугад, чтобы как-то сгладить паузу, да и вспомнилось кое-что.

– Не-ет, что вы, – протянул продавец, – здоровья вы не купите. Говорят, – он понизил голос, – чтобы получить его, надо многое сделать, говорят, его нужно завоевать в тяжёлой борьбе с… – он испуганно оглянулся и закрыл рот ладонью, – нет, я вам больше ничего не скажу! И не просите! Прошу вас, не просите!

– Пойдёмте отсюда, – Гид, до того стоявший поодаль, и, казалось, разглядывающий товар, внезапно подошёл и потянул меня за рукав, – а то может стать очень опасно…

Не могу сказать, что поспешно, но мы вышли, довольно скоренько. Настолько быстро, что я успел заметить мелькнувшую за угол метнувшуюся от нас чью-то черную спину. Нет, всё остальное тоже присутствовало – на чём-то же эта спина держалась, да и смотреть, куда идти, она тоже должна. Но мне запомнилась именно спина: уж очень она была чёрная. Сборщик? Зачем ему теперь-то следить за Томом? А может, это просто совпадение?

И ещё одна деталь присутствовала – или появилась, пока мы были в павильоне? – большая куча крупных камней, справа от входа.

Просто удивительно, как мы её не заметили, входя. Впрочем, так иногда бывает. По принципу «слона-то я и не приметил». Или просто «по принципу слона».

– Что это? – спросил Том.

– Развалины Вавилонской башни, – пояснил Гид. Его камни не взволновали. Значит, кучу мы просто не заметили.

– А разве она здесь была?

– Здесь, – вздохнул Гид, – а где же ещё? Всюду может быть своя Вавилонская башня. С нашей вот какая промашка вышла. Сначала строили на чистом энтузиазме, а потом он закончился, и в качестве связующего пошла материальная заинтересованность, причём в сочетании с обычным цементным раствором плюс бетонные блоки. Энтузиазм не выдержал… и вот результат.

Мы немного постояли над грудой камней, как будто что-то вспоминая – мало ли что можно вспомнить, глядя на груду камней? – и двинулись дальше. Гид чинно шёл рядом, не торопил нас, не лез с ненужными пояснениями, и, что мне очень понравилось, не мучил бесконечными «посмотрите направо, посмотрите налево», чем грешат все без исключения экскурсоводы и от чего к вечеру сильно болит если не голова, то шея.

Становилось жарко. Солнце поднималось всё выше и выше, и забралось настолько высоко, что становилось страшно: не грохнется ли оно оттуда? Неужели у него голова не кружится? Фу, какие только мысли от жары не приходят! И всё от излишнего солнца. Изливающегося солнца.