Язычник

Веста А.

Мне представляется, что первые существа на юной земле были призрачны и полувоздушны. Рай был островом волшебных видений, где цветы, звери, люди и птицы были сотканы из тумана и солнечного света. Это был эскиз творца, посев совершенной жизни. И тончайшая плоть моих фениксов была памятью рая.

К восходу солнца все было готово. Рассветные лучи оживят батареи квантовой пушки, агрегат сгустит и преобразует излучение, упорядочит поток света по спектру и тонкое видение начнет твердеть, кристаллизоваться. Потом солнечная плазма сгустится и окутает призрак

Наи сияющим покровом, а животворная влага напитает и восстановит ее земное тело.

Накануне я приготовил несколько белковых растворов. Пользуясь магией чисел, я использовал семь составов. Разноцветные жидкости были насыщены солями, аминокислотами и активными соединениями. Первый состав соответствовал физиологическому раствору, человеческой крови и был багрово-красным. Составы я собирался использовать в порядке солнечного спектра. Феникс, как разбуженное зерно, сам собирал необходимые ему вещества и строил плотное, материальное тело. Дух жизни, заключенный в нем, мог творить на атомном и клеточном уровне, мог ускоренно наращивать живые ткани и на глазах являть чудо воплощения.

Как только я отошел от Наи, сон ее углубился. Я видел, как тело ее трепещет, словно мираж. Ей не хватало моего тепла, энергии живого существа.

Солнце! Я не мог дождаться его первого святого луча. В нетерпении я вышел на крыльцо. Небо было чистым, полным рассветного ожидания. Внезапно все вокруг нахохлилось и померкло. Тяжелая, налитая синью туча закрыла горизонт. Снеговые тучи шли темной, угрожающей стеной. Как последнюю надежду я вспомнил Оэлена. Шаманы умеют повелевать погодой, ворожить на ветер и завязывать его в узлы. Но я не успел освоить эту науку.

Понимая, что надеяться не на что, я бросился к заливу. Оскальзываясь, взобрался на высокий берег. Всей своей волей, воображением и всеми заклятьями, какие знал, я сдвигал тучи руками, сдирал их с неба. Сквозь мое темя, вдоль позвоночника били разряды, волосы наэлектризовались и поднялись дыбом. Я прыгал в неистовой пляске под далекие, едва слышные удары бубна. Я был уверен, что где-то на краю тундры и Молочного моря кружится в шаманском танце Оэлен. Шаманы знают и чувствуют друг друга «по духу», и расстояния для них не имеют значения. Я умолял духа тучи найти другую дорогу, я призывал светлых солнечных воинов, я ловил и скручивал северный ветер. И тучи нехотя поползли прочь, и солнце победно засияло над леденеющим заливом. У кромки воды и льда закурился туман. От горизонта к берегу катились волны, они сбивали и крошили тонкий припай.

Ветер бил в грудь, он родился там, в облачном вихре, где среди темных неповоротливых туч кружился в танце шаман, где плясали поверх облаков мои животные-проводники: олень и черный пес.

Задыхаясь от бега и пережитого счастья, я вернулся в лабораторию, сдернул кожухи с лазерных батарей, включил уловитель.

Мощный поток белого утреннего света оживил приборы. Излучатель едва заметно вздрогнул и загудел. Через несколько минут солнце скрылось, но я был уверен, что агрегат уже заряжен.

Через

час я убедился – мне нужен сильный и постоянный источник силы.

«Ты сможешь, – шептал я, – ты сможешь…» Я раздевался и торопливо клеил клеммы к макушке, лбу, между ключицами, к солнечному сплетению, к животу и паху. Датчиков было семь, по числу родников силы, так называл эти средоточия жизни Антипыч. Выходные клеммы я присоединил к накопителю лазерной пушки. Я навзничь лежал на низкой кушетке, и сила семи моих внутренних солнц перетекала в прозрачную девушку, дремлющую за стенами колбы. Мое тело излучало потоки света и тепла, которые ловили чуткие приборы.

Я никогда не занимался йогой, но уверен, что представления Антипыча о сакральной анатомии человека совпадали с учением индийских мудрецов о чакрах.

Учение «о чарах» Антипыч преподал мне под большим секретом. Это была глубинная суть его ведовства. Семь разбуженных «родников» делали человека чудотворцем. Но власть над материей и временем, над миром людей и миром духов нельзя купить, взять обманом или грубой силой, или заполучить, почитывая на диванчике скептического дона Кастанеду. Чары открывались только людям, «тихим умом». Антипыч определял «тихий ум», как глубокую простоту и внутреннюю сосредоточенность. В проснувшихся чарах били родники силы.

Самый верхний родник – темя или колород, по месту расположения совпадал с мягким родничком на голове у младенца. На лбу сиял родник «Чело». Следующий родник «Жерло» помещался между ключицами. В старину это место называли «душец», почитая за вместилище души.

«Середце», солнечное сплетение, в представлении Антипыча, – светило и грело, как маленькое солнце, только цвет его менялся в зависимости от здоровья и настроения человека. Последние три родника: «Ярло», «Живот» и «Зарод» Антипыч считал общими для животных и человека.

Только теперь, отдавая всю силу своих «родников» любимой, я понял, что шаманская тропа пролегает через мой спинной мозг и голову, это была и дорога, и река, и древо жизни, и звенящая струна, протянутая в небеса. Дерево жизни было вышито крашеной оленьей шерстью на спине кафтана Оэлена. Видимо, предвидя мои грядущие сложности с шаманским инвентарем, Оэлен одел меня в кафтан для камланий, который невозможно снять. Нет, человек не просто опрокинутое растение, он – небесное древо, малое зернышко Божьего посева.

Дерево было, пожалуй, самым могучим шаманским знаком, символом преодоления и подъема. «Человек – это то, что нужно преодолеть». И Оэлен, и Антипыч преодолели.

До ночи я лежал, почти не шевелясь.

Сквозь сон я слышал стук в дверь. Кто-то искал меня. У меня не было сил даже пошевелиться. В тусклом свете ночных ламп за стенами колбы проступал божественный образ. Она была красивее, чем раньше. Алхимическая материализация проявляла формы идеального мира, какими мы были задуманы, какими могли бы стать, если бы не гнет земной жизни. С каждым часом видение становилось все реальней, но я окончательно обессилел.