Язычники
Шрифт:
— Подойди ближе, — сказал младший. — Я дам тебе урок, чтоб впредь не вздумал с аппаратурой баловаться.
Нури не знал, что такое унижение, и был потрясен. Мир светлых человеческих отношений, мир, в котором профессия воспитателя, самая добрая профессия, считается и самой главной, привычный и естественный для Нури и его друзей мир внезапно рухнул: перед ним были другие люди. Нет, готовясь к операции, Нури и прочие, идущие с ним, не обольщались насчет Джанатии, но одно дело смутные и с долей иронии воспринимаемые предположения о том, что не все люди братья, а другое — такая вот практика, когда человека бьют ради развлечения…
Младший агнец лениво оторвался от стола и вдруг с устрашающим воплем выбросил ногу вперед, целя в подбородок. Нури даже не предполагал, что ему придется поднять руку на человека. Но долгие уроки выработали в нем автоматическую реакцию: неуловимым движением он перехватил лодыжку агнца и, откидываясь назад, резко вывернул книзу. Агнец упал лицом в пол и остался недвижим.
Старший агнец оказался потяжелее, пол вздрогнул, когда Нури вышиб из-под него кресло. «Смерти я им не желаю», — подумал Нури.
…Олле прибыл, как всегда, к вечеру.
— Ты уверен, что полностью стер происшедшее? — поинтересовался он.
— Э… Тряпки. Никакого сопротивления внушению. У любого из моих дошколят воли больше, чем у десятка таких. Ты почему на вызов не отвечал? — Олле, весь в белом — этакий улыбчивый белокурый гигант с выразительными глазами.
Нури вздохнул: — Красив до невозможности.
— Положение обязывает. В охране у него все в белом. Джольф может это себе позволить. На меня что-то вроде моды, бандиты съезжаются с дальних концов поглядеть, очень им мои фокусы со стрельбой нравятся. Недавно меня осматривали сам господин министр всеобщего успокоения. Эстет, рафинированный ценитель прекрасного. Я в белом, Гром, значит, черный: контраст, а? Министр и Джольф давние друзья, взгляды у них, видишь ли, одинаковые. А на вызов, бывает, я сразу отвечать не могу, все время в толпе, на виду.
— Учту, — сказал Нури. — Мы пока в замкнутом круге, но кое-что проясняется. Депутат Норман Бекет — слышал о таком? Однокашник Вальда, то есть мой однокашник. И… позвони сегодня Норману.
Тут Нури задумался. Отрывочной информации, полученной от Вальда, явно не хватало. Что сказать Норману, чтобы явился сюда? Так ничего и не придумав, он махнул рукой:
— Дай ему адрес и скажи, что Вальд хочет видеть его. Раскроюсь? Ну и черт с ним.
— Ты чего это? — Олле разозлился. — На тебе же все держится.
— Извини, глупость сказал. Я все-таки воспитатель, кибернетик, механик-фаунист. В резиденты не гожусь. — Нури вздохнул: — Ну а кто резидентом родился? Нет таких.
Олле долго молчал, жалея задерганного заботами Нури.
— Ладно. С Норманом Бекетом свяжусь. Прямо от тебя сейчас поеду к нему, адрес есть.
Нури с грустной улыбкой проводил Олле до его двухместной машины с могучим дизелем, магнитоприемником и сверхмощным фильтром. В сумерках неподалеку маячили бездомные в своих респираторах. Они устраивались на обочинах энергетического шоссе и совсем не замечали ни Нури с Олле, ни роскошной машины.
— Миллионеры. — Голос Олле был полон недоумения. — Ты знаешь, каждый мечтает иметь миллион.
— Люди, — сказал Нури.
Дом Вальда был расположен за городом, примерно в получасе езды, в ряду других отдельно стоящих коттеджей. Бродяги всегда старательно обходили дома, они если и попрошайничали, то редко и деликатно, вообще, беспокойства не причиняли. Странные люди, они возникали в сумерках и исчезали утром, оставляя
— Господин Харисидис угощает! Папаша Харисидис угощает! Не теряйте надежды!
Нури просыпался под эти вопли, и к моменту, когда он выезжал из дома, на автостраде было уже пусто, видимо, бродяги превращались в обычных прохожих. Во всяком случае, Нури так и не научился различать их в толпе.
— Господин? — Во мраке оформился человек, на груди его светился кленовый лист.
— Слушаю вас.
— Умер бог реки. Пожертвуйте на похороны.
— Конечно, — сказал Нури, протягивая банкноту.
Человек надвинул маску, исчез. От реки, вспыхивающей болотными огнями, донеслось завывание:
Гладь реки горит, в мире смрад и дым.
Бог реки убит.
Горе нам, слепым!
…Нури вошел в кабинет. В кресле, которое только что покинул Олле, сидел, приятно осклабясь, порченный жизнью старик. Гладко выбритый, в модном полосатом костюме, с лицом, покрытым множеством складок. Его маска с плоским баллончиком лежала на подлокотнике.
— Что-то вы поздно домой возвращаетесь, Вальд. И замок сломан. Поставьте новый.
Нури вздохнул: воистину день визитов. Опять непрошеный гость. Он прокрутил в памяти историю Вальда. Вальд вроде упоминал какого-то старика.
— Что вы думаете об этом, Вальд?
— Э, о чем об этом? — Нури пригляделся. Старик, похоже, безобидный. Пришел и сидит смирно.
— Ну, об этом: я вижу землю, свободную от человека, вместилища греха и порока? Нет человека, нет пророка, о чем речь. Вы, конечно, с вечерней проповеди? Что еще выкинул ваш кроткий кибер Ферро?
Так, вроде что-то проясняется, не тот ли это старик, который помог Вальду сбыть самодельного кибера пророку?
— Ничего я об этом не думаю. И не впутывайте меня.
— Ничего, — грустно сказал старик. — Сказать по правде, Вальд, я просто тоскую. Знаете, ощущение, будто мне кто-то должен и не отдает, а истребовать не могу. Противный вкус ругательства, которое не произнес. Вам это знакомо? Нет, конечно, держу пари, вы ни разу не нарушили ни восьмой, ни десятой заповедей. С точки зрения морали вы пустое место. У меня непривычное состояние, Вальд. Похоже, я испытываю угрызения совести. Я, Тимоти Слэнг! Смешно, но это так. Когда я шантажировал блудных мужей, когда я поставлял нераскаявшихся алкоголиков сумасшедшим старухам из общества дев-воительниц, меня не мучила совесть. Когда я прижал к ногтю дантиста Зебрера, который вместо золота использовал некий декоративный металл, и получил от него сотню паунтов в обмен на молчание — мне было легко и спокойно. Я кормился за счет собственной совести, а укажите мне того, кто ни разу не пошел на выгодную сделку с ней. Любая административная или политическая карьера — это цепь сделок с совестью, стыдливо именуемых компромиссами. Поймите правильно, я шантажировал личность. Возможно, с вашей точки зрения подобное деяние гнусно, но меня это не тревожило, — таково, видимо, свойство моей психологии. Но сейчас мне не по себе, я взволнован, меня возмущают масштабы аферы. И хотя все делается вполне квалифицированно, мне противно, во мне восстает совесть профессионала.