Йеллоуфейс
Шрифт:
Конечно, единственный способ продвинуться вперед — это поразить мир своим следующим проектом.
Только я понятия не имею, что это может быть.
Как-то утром мне звонит Бретт, якобы просто перемолвиться. Некоторое время мы обмениваемся любезностями, а затем он спрашивает:
— Ну, как там дела на литературном фронте?
Я знаю, что за этим стоит. Все ждут моего следующего захода, и не только потому, что у издательского дела такое короткое плечо популярности. Он, как и Даниэла, полагает, что если я в скором будущем сумею разродиться продолжением «Последнего фронта» — чем-нибудь
Я сокрушенно вздыхаю.
— Честно признаюсь: пока ничего нет. Идеи как-то повыветрились. Поиграла тут с некоторыми концепциями, но ничего по-настоящему не прижилось.
— Да ладно, все в порядке.
Сложно сказать, раздражен он или нет. Мы заводим этот разговор уже в третий раз, и я понимаю, что часики тикают. Жестких сроков нет — контракт с Eden я подписала всего на одну книгу, — но в нем оговаривается, что Даниэла имеет право на первое знакомство с моей следующей работой. Бретту нужно ей что-нибудь показать, причем довольно скоро, пока мы еще под сенью ее благосклонности. А иначе кто знает, какие другие издатели захотят меня пригласить в следующий раз. И захотят ли вообще.
— Творчество нужно изливать, когда оно льется; я это понимаю. Просто у тебя сейчас есть социальный капитал, и лучше всего ковать железо, пока горячо…
— Да знаю я, знаю. — Я прижимаю пальцы к вискам. — Просто пока не приходит ничего, что бы меня в самом деле зацепило. Когда пишешь, нужно же этим реально дышать, ты меня понимаешь? В этом должен быть вес, важность…
— Это необязательно должен быть шедевр, Джуни. Мы ведь не метим на Пулитцеровку. Даже не нужно глыбы вроде «Последнего фронта». — Бретт делает паузу. — Тебе просто нужно что-нибудь опубликовать. Не принципиально, что именно… Да хоть что.
— Ладно, Бретт.
— Ты ведь меня слышишь?
Я закатываю глаза.
— Громко и отчетливо.
Мы прощаемся. Бретт вешает трубку. Я вздыхаю и возвращаюсь к своему ноутбуку, где уже не первую неделю укоризненно зияет девственно-чистый вордовский файл.
Проблема не в отсутствии идей. У меня их полно, как и времени, чтобы воплотить их в полноценные черновики. Только теперь, когда обязательства по раскрутке «Последнего фронта» снялись, у меня нет оправдания тому, чтобы простаивать. Бретт в своем нетерпении прав: я уже больше года даю расплывчатые обещания насчет предстоящих проектов, но ничего из них не материализуется.
Моя проблема в том, что каждый раз, когда я сажусь писать, все, что я слышу, — это голос Афины.
«Последний фронт» предполагался как одноразовое сотрудничество. Исследования и мозговой штурм Афины, мои проза и полировка. На протяжении тех лихорадочных недель я ощущала чудесную, таинственную алхимию, вызывая в воображении ее голос из загробного мира и встраивая в него свой собственный. От нее я не зависела — мне никогда не было нужно, чтобы она писала, — но те совместные упражнения придавали мне уверенности в то время, когда мне ее недоставало. Мое перо при этом обретало прочность; я чувствовала, что пишу по ее следам.
И вот теперь,
Я пыталась ее блокировать, проталкиваться, писать вопреки и даже назло ей. Но именно в такие моменты ее смех становился громче, а насмешки — злей. С этого времени мои сомнения только усиливаются. Кто я такая, чтобы воображать, будто могу добиться чего-то без нее?
На публике я держалась молодцом, но выходки Джеффа в Twitter будоражили меня сильней, чем я показывала внешне. «Призрак Афины Лю». Какой гротескный выбор названия; несомненно, предназначенный для того, чтобы удивлять и провоцировать, но правды в нем больше, чем догадывался даже Джефф. Призрак Афины вторгся ко мне; он парит над моим плечом, безостановочно нашептывает мне на ухо, давая перерывы только на сон.
Это буквально сводит с ума. Последние дни я начинаю бояться мысли о том, чтобы пытаться писать, потому что не могу этого делать, не думая о ней. Ну а затем, само собой, мои мысли неизбежно переходят от написания к воспоминаниям: последняя ночь, блинчики, бульканье Афининого горла при исступленном биении об пол…
Я думала, что благополучно смирилась с ее смертью. Все ведь шло так нормально, умственно стабильно.
Я была в хорошем пространстве. Со мною все было в порядке.
Пока не вернулась она.
Но ведь на то они и призраки? Воют, ухают, устраивают целые спектакли. В этом и есть суть призрака — делать все что угодно, лишь бы напомнить, что он все еще здесь. Все что угодно, лишь бы вы его не забыли.
Вынуждена признаться: я макнулась дважды.
Той ночью из квартиры Афины я прихватила не только «Последний фронт». Я еще сгребла со стола несколько листов, одни из которых с машинописью, другие с петляющими, невнятными каракулями Афины, да еще с абстрактными штрихами-каракулями, смысл которых я до сих пор не разобрала.
Клянусь, это было только из любопытства. Афина насчет своего творческого процесса всегда была крайне скрытной. Мне она его описывала примерно как то, что боги вкладывают в ее сознание уже полностью сформированные «лауреатные» истории. И мне ну просто очень хотелось как-то проникнуть к ней в разум и посмотреть, похож ли ее мозговой штурм на ранней стадии на мой, ну хотя бы частично.
Оказывается, наши способы весьма схожи. Она начинает со случайных слов или фраз — одни из них свои, другие явно взяты откуда-нибудь из песен, но слегка переработаны; есть и кое-что из более известных литературных произведений: «Когда я приехала, Щегленок был уже мертв; мальчик из ниоткуда; стояла темная, но блестящая ночь; если я тебя ударю, это почувствуется как поцелуй?»