Йеллоуфейс
Шрифт:
Бретт запросил рукопись, и я ее отправила, упомянув, что у меня на руках уже есть готовый издательский контракт; неделю спустя он предложил поболтать по телефону. Мне он показался эдаким ловчилой: свою речь пересыпал словечками вроде «классный», «отстой» «супер-пупер», а голос у него звучал непристойно молодо. Пару лет назад Бретт окончил Гамильтон как магистр издательского дела, но в агентстве не проработал и нескольких месяцев. Однако агентство было статусным, а клиентам он, судя по отзывам, нравился — вот я и согласилась подписать с ним контракт. Это, а еще то, что предложений получше у меня не было.
Все эти годы он меня в целом устраивал. Всегда ощущалось,
Думаю, Бретт тихо ждет, пока я сама от него отступлюсь. Эх, видеть бы его лицо, когда он раскрыл мою присланную бомбу в своем почтовом ящике.
Наконец он отвечает мне по имэйлу во вторник, где-то около полуночи. Вот коротко:
«Привет Джун.
Ух ты, в самом деле что-то особенное. Не виню тебя за то, что ты побросала все ради этого проекта. С твоей стилистикой немного расходится, но это может стать неплохой точкой роста. Не думаю, что для этой книги подходит Гаррет — надо бы раскидать ее шире. Я от себя этим займусь.
Редакторских предложений пока негусто — см. в аттаче.
Чииз, Бретт»
Правки Бретта легкие, щадящие. Помимо разовых вкраплений кое-где, они в основном сводятся к сглаживанию эпитетов (Афина местами позволяет себе некоторую цветастость слога), перемещению некоторых сцен флэшбэков, чтобы повествование было более линейным, и повторной акцентировке определенных тем в конце. Я усаживаюсь с баночным эспрессо и на протяжении семидесяти двух часов его уничтожаю.
Слова даются легко — правки подчас сравнимы с вырыванием зубов, но сейчас мне это нравится. Я получаю от писательства больше удовольствия, чем за все последние годы. Может, потому, что слова я правлю чужие, а потому не чувствую, когда гублю их взамен своих родных. Или потому, что материал настолько добротен, что я чувствую себя эдакой огранщицей драгоценных каменьев, шлифуя грубые участки, чтобы те засверкали.
После этого правку я отправляю обратно Бретту, и тот сначала шлет ее Гаррету, который технически обладает правом первого отказа. Гаррет пасует, как мы и рассчитывали (не думаю, что он потрудился хотя бы открыть файл). Затем Бретт немедленно рассылает роман полудюжине редакторов — все как один маститые, из крупных издательств. («Наш список охвата», — называет это он, как будто речь идет о каком-нибудь студенческом реферате. Раньше он, между прочим, ни одну из моих работ в «список охвата» не включал.) Ну а дальше остается только ждать.
Три недели спустя редактор HarperCollins выносит мою книгу на комиссию по приобретениям — собрание, на котором все «важные шишки» усаживаются за стол и решают, покупать книгу или нет. Днем они звонят Бретту с предложением суммы, от которой у меня отвисает челюсть. Я даже не представляла, что за книги могут платить столько. Следом
Когда на меня с этими вестями выходит Бретт, я распластываюсь на полу и не встаю, пока потолок не перестает кружиться.
В Publishers Weekly о моем успехе выходит большущий, броский анонс. Бретт заговаривает о перспективе зарубежных изданий, правах на аудиокниги и фильмы, о смешанных правах масс-медиа; я даже не знаю, что все это означает, кроме того, что по трубопроводу начинают втекать все более нешуточные деньги.
Я звоню своей матери и сестре похвастаться, а они, хоть ничего не могут взять в толк, все равно рады, что у меня на ближайшие годы предвидится какой-никакой доход.
Я звоню в свой «Веритас» и сообщаю, что делаю им ручкой.
Друзья-приятели, с которыми я пару раз в год обмениваюсь имэйлами, шлют «Поздравления», которые, так и чувствуется, сочатся ядовитой завистью. С появлением новости на издательском сайте у меня появляется сразу несколько сотен новых подписчиков. Я устраиваю вечеринку с коллегами из «Веритас» и друзьями, которые не очень-то ко мне и расположены. Вся эта история с книгой им глубоко поровну, но после третьей это уже не имеет значения: главное, что мы пьем за меня.
А в голове у меня все время мысль: «У тебя получилось. Ты, блин, сделала это». Я живу жизнью Афины. Слава наконец находит своего героя. Я все же пробила этот стеклянный купол. У меня есть все, к чему я когда-либо стремилась, — и вкус у него именно такой, каким я его себе представляла.
3
Знаю, о чем вы думаете. «Гребаная плагиаторша». А еще, наверное, — поскольку все дурные поступки должны непременно быть с расовой подоплекой — «расистка».
А вот вы меня выслушайте.
Это не так ужасно, как кажется.
Плагиат — выход достаточно простой; способ, которым вы жульничаете, когда сами не умеете ткать узор из слов. Однако то, что делала я, давалось отнюдь не легко. Я действительно переписала изрядную часть книги. Ранние наброски Афины хаотичны, местами откровенно сырые; всюду разбросаны незаконченные предложения. Местами я даже не могла понять, к чему она клонит в том или ином абзаце, поэтому полностью его перекраивала. Это не означает, что я просто взяла картину и выдала ее за свою собственную. Мне достался эскиз с неровными мазками цветов тут и там, и я его закончила в соответствии со стилем оригинала. Как если бы, скажем, Микеланджело оставил незавершенными огромные куски Сикстинской капеллы. А потом пришлось вмешаться Рафаэлю и доделать все остальное.