Йод
Шрифт:
Иван не нажил капиталов на торговле игрушками. Но и не голодал. Я гордился своим братом. У брата был офис, компьютер, пиджак, прямые поставки из Шанхая, кресло с подлокотниками и карта Москвы, где вонзенные флажки обозначали дружественные магазины, согласные выставлять на дефицитнейших площадях тряпичных шанхайских пупсиков, аляповатых «гарри-поттеров» и подозрительно быстро линяющих обезьянок. От голой идеи до первого заработанного рубля у Ивана прошло не более года, мизерный срок даже в избалованной мгновенными прибылями столице. Пупсики, обезьянки, свинки и медведики приводили в мгновенный восторг любого несгибаемого директора,
Родственник тогда уже снимал квартиру. Не в Москве, конечно. Он не хотел покидать городок в табакерке. Мать помогла, нашла по случаю однокомнатный апартамент за смешные деньги. Я хотел жить в мрачном логове – под стать самоощущению, чтоб раковина с облупившейся эмалью, чтоб отбитый кафель и окна без штор, чтоб на заднике жирно дымили черным индустриальные трубы, – но в итоге заехал в свежее, чистое жилье с новой мебелью и красивой кухней. Под окнами – детский садик. Мама подарила чайник и нарядное одеяло.
Здесь я ни разу себя не порезал. Не стало времени.
Для развоза игрушек пришлось купить машину, за триста долларов. Понятно, что это была за машина, но я провел наедине с нею четыре дня и кое-как подремонтировал (у нас говорят «подшаманил», это точнее, ведь машине надо посвятить не только время и навыки, но также некоторое количество нервной энергии: отругать ее, пнуть ногой бампер или погладить по крыше, произнося слова любви; тогда она вывезет тебя к лучшей жизни).
Просыпался в пять тридцать, в шесть стартовал, в восемь добирался, в девять загружался. Пять мешков, в каждом по пятьдесят обезьянок.
Обезьянки были с секретом, при нажатии на пузико они декламировали: «Я люблю тебя!» По-русски; даром что китайские. Если набить обезьянками полиэтиленовый чувал, плотно, и нажать сверху, обезьянки начинают гомонить хором, мультипликационными фальцетами, на десять–пятнадцать голосов.
»Я люблю тебя». «Я люблю тебя». «Я люблю тебя».
Подъем российской экономики я наблюдал изнутри; из кабины натужно рычащей тачки. На самом деле это был подъем китайской экономики. Они производили – мы потребляли. Настоящим символом экономического бума для меня стала тряпичная китайская обезьянка, поющая о любви на чистом русском языке. Ведь на самом деле, как легко догадаться, людям нужны вовсе не джипы, не микроволновые печи и не плазменные панели. Не мезотерапия, не сумочки змеиной кожи, не фуфайки от Тома Форда. Не аэрография, не выдержанные шотландские самогоны и не вертикальные турбосолярии. Люди хотят, чтобы их любили.
Сдать товар в супермаркет – целая история. У грузового портала всегда очередь. Грузовики. У кого пельмени, у кого сосиски, у кого чипсы. Стоят по полдня, иные с четырех утра. Облака дизельного выхлопа, глаза слезятся, как в Чечне, рядом с танковой колонной. Сунешься без очереди – легко могут рыло начистить. Но Иван умел и любил учитывать сексуальную составляющую бизнеса: в каждом магазине был менеджер, молодая женщина, получающая, согласно приватному уговору, бесплатную обезьянку. Вдобавок в каждый магазин шло не более одного мешка. Взвалив такой мешок на спину и сделав зверское лицо (это у меня легко получалось),
Четыре-пять точек в день. Бензин оплачивался отдельно.
Первый месяц был ужасен. Несколько раз я ночевал в офисе. Если оставались силы, возвращался домой, за восемьдесят километров, добирался в полночь, выпивал стакан и падал.
Ездить на работу за восемьдесят километров, два с половиной часа туда и столько же обратно, все время в пробках – отличный масштаб для мегаломаньяка.
Но деньги грели, я их копил. Они, правда, копились, бля, медленно.
Превращение высокопоставленного пресс-секретаря 8 в сутулого шоферюгу далось мне легко. В конце концов,
на любвеобильных шанхайских обезьянах я зарабатывал больше, чем в мэрии Грозного. Кроме того, в Москве не стреляли и курицу гриль продавали на всех углах.
В выходные спал до упора. Часами лежал в ванной. Иногда пытался что-то написать. В голове крутились фразы. Какие-то любопытные люди смутной внешности выступали из тумана, чтобы обменяться ловкими репликами. Но, перенесенные на бумагу, обращенные в значкибуковки, они представали чужеродными существами, инопланетянами, никак не совпадавшими с заоконной реальностью. Я не понимал, кому могут быть интересны мои персонажи. Наверное, так чувствовал себя Грин, когда среди тифа и лязганья маузеров сочинял сказки про алые паруса, полные упругим соленым ветром.
С шести утра до полуночи меня окружали грубые, с сухими телами люди и машины, и сам я был такой же. Пропитался бензином, табаком и перегаром, запахи нельзя было отмыть никак и ничем.
Машина вымогала мелкого ремонта. Рука привыкала к отвертке, отвыкала от авторучки. Даже от вилки отвыкала: я варил густые похлебки, с мясом, перцем, макаронами, хлебал, заедая мощными скибками черного хлеба; глотал не жуя.
Полюбил чай с водкой, стакан того, стакан этого; в любой последовательности.
С железной кормилицей установились особые отношения. Ее не было жалко. Я даже не закрывал на ночь двери. Однажды в пробке меня несильно ударил едущий следом кабыздох под управлением наголо бритого мальчишки. Ткнул бампером. Я даже не вышел посмотреть. Паренек какое-то время катился рядом, проделывал жесты извинения, смотрел уважительно. А я криво улыбался. Остынь, приятель. Лучшая машина из всех, что я знаю, – это танк Т-90. Все остальное – детский сад.
Через пятьдесят дней авто развалилось, под этим предлогом я с облегчением взял отпуск.
Был октябрь две тысячи второго, сын ходил во второй класс. Я иногда жалел, что отправил его в школу с шести лет. Все его приятели были на год старше, для их возраста – существенная разница. Мальчишка непрерывно попадал под чье-то влияние, его обманывали, им пользовались. Зато если я замечал, что с ним, маленьким, всерьез считаются и уважают – меня переполняла гордость.
Отпуск неприлично затянулся, но брат не возражал. Он понимал мои цели. За пятьдесят дней манипуляций с обезьянками я сделал сбережения, купил новые ботинки и все альбомы «De Phazz». Отнес приличную сумму жене и получил в ответ несколько хороших улыбок. Правда, еще не был забыт ватный, голубой с зеленым июль, дремотные дни на пляже. Хотелось назад, в лето, в теплую воду, в безделье.