Йод
Шрифт:
Моряк кивает.
– А теперь, – мне кажется, что я лечу сразу во все стороны, – я выпью. За тебя, Саша. Я в тебя верю. И в твой грузовик тоже. Будьте здоровы оба.
Проглатывая дозу, я думаю, что было бы неплохо поверить еще и в себя.
Дальше я запомнил только фрагменты. Было удобное сиденье и высокая кабина – из нее легковые автомобили казались несерьезными. Был поход в магазин – чтоб сэкономить деньги нового компаньона, я предложил ему покинуть ресторан, купить в супермаркете целую бутылку и вручить мне, чтоб я пил, пока едем.
Была дорога, черная, прямая,
Потом умывался, сопел, кашлял. Думал, что убивать себя алкоголем стало скучно. Алкоголь не убивает. Все, что не убивает меня, делает меня сильнее, сказал тот парень и ошибся. Он формулировал слишком шикарно, в этом его ошибка. Философ должен говорить сложно и загадочно, тогда его любят и боятся. А безумного Фридриха не любили.
Именно то, что убивает меня, делает меня сильнее.
Безвредное, неопасное не может меня закалить.
Тому, что не убивает меня, неинтересно противостоять.
Что бы я ни делал – я ищу то, что меня убивает; пусть оно попытается.
Глава 11. 2009 г. Допрос и последствия
Федеральная служба безопасности в моем городе располагается скромно. Не на окраине, но и не в центре, в старом двухэтажном доме, такие у нас называют «немецкие дома», их строили военнопленные сразу после войны; вход со двора. Но внутри – высокие потолки, лепнина, запах как в музее Набокова на Большой Морской; деревянные панели темного дерева, массивные дверные ручки, ковровая дорожка, бордовая с зеленым, пиздец как великодержавно; молодцы, в общем. В искомом кабинете скучал некрасивый, средних лет человек типично жандармской внешности, то есть решительно без каких-либо примет.
– Михаил Николаевич, – представился он и почесал дурно подстриженную голову. – Садись. И паспорт давай. 11
Я хотел обронить, что последний Михаил Николаевич, которого я знавал, кинул меня на все мои деньги и мне до сих пор хочется живьем снять с него кожу, но, разумеется, не обронил. С этими ребятами надо быть начеку. С другой стороны, я впервые в жизни явился в правоохранительную контору, не чувствуя за собой никакой вины. Ни страха, ни даже недоумения – только любопытство. Чем бы я ни занимался, моя деятельность никак не угрожала безопасности системы, и сейчас мне понравилось мое новое оригинальное состояние: сидеть напротив государева слуги и не дрожать.
– Как матери здоровье? – осведомился Михаил Николаевич.
– Спасибо. Вашими молитвами.
– Привет передавай.
– Непременно.
Разумеется, мою мать – крупного городского чиновника – все они хорошо знали.
– Значит, так, – начал жандарм, опять почесав затылок. – Из Москвы тобой интересуются. У тебя вроде есть какая-то фирма...
– А в чем, собственно, дело?
– Ты не напрягайся, – спокойно посоветовал владелец кабинета, продолжая действовать «по-свойски», и по слогам произнес:
– «Авто-хим-торг».
– Ага, – сказал я.
– Тебе это о чем-нибудь говорит?
– Говорит.
– Твоя фирма?
– Ну... –
Государев слуга поморщился.
– Слушай, Андрей. Давай быстро закончим и разбежимся. У меня дел куча. На пять вопросов ответишь и уйдешь. «Допустим», «не допустим» – перестань, ладно?
– Понял.
– Это твоя организация или не твоя?
– Сложный вопрос.
– Что ж тут сложного? – раздраженно спросил Михаил Николаевич. – Послушай, мне до твоей фирмы дела нет. Чем она занимается, как, куда и сколько – плевать. Ты имеешь к ней отношение?
В казенных кабинетах моя голова соображает быстрее, чем обычно, и мне удалось сформулировать правдиво, но и обтекаемо:
– Я ее создал.
– Так, – сказал жандарм. – А такого Ладомира Данилова – знаешь?
Я ожидал чего угодно, только не вопросов про сына хиппи. Аккуратно кивнул.
– Знаю. Грузчик. Молодой парень. А что он натворил?
Михаил Николаевич заглянул в некую бумагу и обрадовался.
– Правильно! Грузчик, восемьдесят третьего года рождения. Отлично, Андрей. Ты на правильном пути. А то – «сложно ответить»... У этого Ладомира Данилова изъята трудовая книжка. Там указано последнее место работы: «Автохимторг», общество с ограниченной ответственностью. Твоя подпись?
Я взял протянутый мне документ, бледную копию, присланную явно по факсу, и увидел знакомый оттиск печати и подпись: собственную фамилию. Подписывал не я – Миронов. Вот дурак, подумал я и ответил:
– Моя. А чья же еще? И фирма, и печать, и подпись. И Данилов мой. Я его нанимал. Фирма у меня маленькая, все решения принимаются мною единолично. Я лояльный гражданин, я все расскажу.
– Очень хорошо, – благосклонно произнес жандарм. 11
Я принял более непринужденную позу. Хотел даже закинуть ногу на ногу, но в последний момент передумал.
– А что этот Данилов? Оказался маньяком? Людей режет? Кожу с живых снимает и тетради шьет?
– Хуже, – пробормотал государев слуга. – Статья номер двести восемьдесят Уголовного кодекса. И еще – номер двести восемьдесят два.
– Я не силен в Уголовном кодексе.
– Верю, – сухо произнес Михаил Николаевич. – Этот твой грузчик, короче говоря, замешан в политике. Я его в глаза не видел и, чего он натворил, не знаю. Но статьи... – Он достал из ящика стола потрепанный томик, раскрыл и процитировал: – «Публичные призывы к насильственному изменению конституционного строя Российской Федерации». Это номер двести восемьдесят. Плюс «Возбуждение национальной, расовой и религиозной вражды». Понял, что за фрукт?
– Понял, – сказал я. – Подпольный революционер.
– Почему ты решил, что он подпольный?
– Если б он не был подпольный, я бы знал. А я не знаю. Мне он сказал, что путешествует.
– Куда?
– По просторам родины.
– А ты? – спросил Михаил Николаевич.
– Что «я»?
– Ты – революционер?
– Нет, – сурово произнес я, вложив в ответ всю свою мегаломанию. – Абсолютно. В гробу я видел это все. И революцию, и контрреволюцию. Самая большая революция, возможная в моей стране, – это строительство приличной автомобильной дороги от Петербурга до Сочи. Здесь надо не митинговать, а построить хотя бы тричетыре дороги. Научиться жить не по-свински. Для начала, допустим, не ссать по подъездам...