Юбка
Шрифт:
Лени ничего не хотела слушать. Вскочила, и даже топнула ногой в сердцах:
– Этого я не могу сделать!
Тут уж фюрер не на шутку разозлился:
– Вы что, забыли, с кем разговариваете?!
Лени стояла на своем. Гитлер скрипнул зубами, назвал ее упрямой ослицей, – но деваться было некуда.
Прошел год. На рождественские каникулы она ехала в Давос, кататься на лыжах, и фюрер попросил ее о встрече – благо поезд шел через Мюнхен.
В одиннадцать утра Лени оказалась перед невзрачным домом на Принц-Регентплац. Квартира была на третьем этаже. Ей открыла экономка, фрау Винтер,
Там было пусто и неуютно, Гитлер сидел за круглым столом с кружевной скатертью, вокруг стояло несколько венских стульев, книжная полка – вот и все убранство.
Пили яблочный сок. Гитлер рассказал, что последнее время прочитывает за ночь по паре книг.
– А как вы встретили сочельник? – спросила Лени.
– Я бесцельно ездил по сельским дорогам, пока не устал.
Он проводил ее по коридору и открыл запертую дверь. В комнате стоял мраморный бюст девушки.
– Это Гели, моя племянница. Я ее очень любил. Единст венная женщина, на которой я мог бы жениться.
Впервые Лени поняла, насколько Гитлер может заблуждаться, на Днях немецкой культуры, в Мюнхене, прошлым летом. Мероприятие было отлично подготовлено, весь город был украшен с большим размахом и вкусом, во всей прессе ему придавалось такое же значение, как когда-то Олимпиаде. То, что Лени увидела в выставочных залах, привело ее в шок: все было тяжеловесное, однобокое, красотой здесь и не пахло. Совершенно дико смотрелись картины, на которых Гитлер представал героем из мифов: то рыцарем на белом коне, то римским императором. Даже обнаженная женская натура была здесь представлена до предела бездарно: «Четыре времени года» Адольфа Циглера, с четырьмя бабищами – иное слово подобрать было сложно – годилась разве что для того, чтобы повесить в солдатскую казарму. Те художники, которых Лени давно любила, исчезли совсем или были представлены в отдельной экспозиции «Дегенеративное искусство».
Но больше всего ее смутила речь Гитлера. Он призывал вести безжалостную очистительную войну с «вконец вырожденным, так называемым современным искусством». Лени допускала, что политик может и вовсе не разбираться в искусстве. Но то, как безапелляционно он говорил и насколько сильно, как всегда, воздействовал на аудиторию, заставило Лени серьезно задуматься – а так ли прав он в других вопросах, как кажется?
Инсбрук ликовал, на улицах происходило что-то невероятное. Лени полдня простояла перед отелем «Тиролер Хоф», где остановился Гитлер. Народ без конца вызывал его, и фюрер, время от времени, появлялся в окне. Улучив момент, Лени проскочила через оцепление. В вестибюле было не протолкнуться, и она нашла себе местечко где-то в уголке – что делать дальше, Лени абсолютно не представляла. Тут ее случайно заметил адъютант Гитлера Шауб, и спустя некоторое время она уже вошла в номер к фюреру.
Тот был в абсолютной эйфории:
– Фройляйн Рифеншталь, я счастлив вас видеть рядом с собой в эти торжественные, исторические минуты! Однако вас что-то беспокоит, – тут же заметил он.
– Мой фюрер, мне, право, неловко сейчас об этом говорить, но отложена премьера «Олимпии». Мы трудились два года без выходных, в Берлине и так уже бесконечно шутят по поводу моей затянувшейся работы. Весна
– Я вас прекрасно понимаю. Но сейчас нельзя выпускать на экраны такой важный фильм, он неизбежно окажется в тени политических событий. Видите, что происходит, – и он кивнул на окно.
Площадь продолжала бурлить.
Лени сделала паузу, и в ход пошла ее домашняя заготовка:
– Я бы хотела предложить вам, мой фюрер, сделать премьеру 20 апреля, на ваш день рождения.
– Это исключено. Спасибо, конечно, вам за этот подарок… Но у меня в этот день череда мероприятий, все уже расписано. – Гитлер какое-то время походил по комнате, потом неожиданно сказал: – Может, вы и правы. Давайте назначим премьеру на этот день. Доктор Геббельс уж как-нибудь все устроит.
Дворец киностудии UFA, Palast am ZOO, 20 апреля был украшен олимпийскими флагами и золотыми лентами – тут постарался Альберт и, конечно же, ее друзья.
Перед этим Лени удалось на недельку съездить в Давос – немного весеннего загара было просто необходимо. Стать принцессой на этот вечер – так она для себя сформулировала задачу. Но, как назло, с солнцем перестаралась, – обгоревшую спину пришлось скрывать жакетом.
Толпа у дворца ждала Гитлера, переполненным было уже фойе: рейхсминистры, дипломаты, спортсмены и артисты – тут был весь Берлин.
Своих друзей Лени сразу потеряла из виду. Они никак не хотели интегрироваться в ее киношный мир и почти ни с кем из ее товарищей по работе не общались. Не потому, что считали эту компанию неинтересной, наоборот. Просто там она была царицей и повелительницей, а они любили совсем другую Лени.
Периодически был виден только Хьюберт – он утюжил дипмиссию. И еще она иногда слышала голос Эрика, видимо, его навигация работала безотказно: каждый раз его смех доносился из очередного цветника с молоденькими актрисами.
Гитлер подъехал в компании с доктором. Сразу дали третий звонок, свет погас, и оркестр заиграл увертюру. Начинался фильм.
Лени заплакала.
Картина шла четыре часа, между частями сделали получасовой антракт. Закончилось все уже после полуночи, в зале не стихали аплодисменты.
Первым к ней подошел Гитлер:
– Спасибо вам за замечательный подарок. Вы создали шедевр, за который вам будет благодарен весь мир!
Лени была счастлива и совсем без сил, а гости все подходили и подходили с цветами и поздравлениями. Спустя какое-то время она вдруг увидела себя словно со стороны и едва не упала в обморок.
Завершалось все торжественным приемом в Министерстве пропаганды, много было выпито и сказано – за каждого из своей команды Лени подняла бокал.
Когда она, наконец, подошла к четверке, те озабоченно спросили:
– Лени, а где же Вилли?
Вилли был единственным из ее бойцов, с кем они всегда находили общий язык. Лени считала его самым талантливым оператором из всех, с кем ей когда-либо доводилось работать. Кроме того, он ей нравился как мужчина. Для «Олимпии» Вилли снял пролог, по сути – самую важную часть фильма, где олимпийские боги Греции превращаются в живых атлетов.