Юг
Шрифт:
Да, то был один фронт, это — другой. И что же удивительного в том, что сейчас перед Горовым стоит один из его прежних рядовых, стоит за новой кафедрой, высоко держа голову, иногда склоняя ее набок. Каждое его слово аудитория ловит на лету.
А ловить трудно. Иногда Горовому кажется, что он так и не сможет одолеть всего. Вот так будет биться, биться и все-таки останется позади. Не до теоретической физики было ему, когда он крался с бойцами через минированное поле к первой линии вражеских траншей… А сейчас… Иногда кажется, что это
С Глобой он уже имел несколько бесед, и ни разу преподаватель даже не намекнул на тот, давний эпизод.
«Может быть, он забыл? — думал временами Горовой. — В конце концов это была мелочь… Вспышка. Потому что, если бы Глоба таил в себе обиду, разве мог бы он с такой сердечной, искренней симпатией относиться к нему? Где-то, на чем-то это сказалось бы».
Однажды Горовой с девушками-однокурсницами был у Глобы на консультации. Вначале девушки спрашивали Дмитрия Ивановича. Потом, по своему обыкновению, он сам стал их спрашивать, определяя, насколько хорошо освоен материал.
Дмитрий Иванович сидел за столом прямо, подтянутый, в черной гимнастерке, застегнутой, как всегда, на все пуговицы. Его лицо в рубцах все время подергивалось.
Девушка, которую спрашивал Глоба, не смогла ответить. Он спросил другую.
— Вы, Ясенецкая.
— Тоже… не знаю… — замялась Ясенецкая.
— А вы, Горовой? — вежливо продолжал преподаватель. — Может быть, вы знаете?
Горовой поднялся краснея:
— Знаю.
Собственно, он тоже как следует не знал этого вопроса, но как-то язык не повернулся сказать «нет».
— Пожалуйста, — сказал Глоба.
Лицо его прояснилось. Даже не видя вышколенного, стройного своего командира, он все же, видимо, гордился им перед присутствующими. Девушки перешептывались, глядя на этих двух фронтовиков. Как-то не замечали они в этот момент, что перед ними инвалиды. Казалось, это крепкие дубы, обожженные внезапными молниями.
Горовой нервничал. Сбился и начал вторично. Дмитрий Иванович слушал терпеливо. А Горовому казалось, что он несет какую-то бессмыслицу. Наконец Горовой со злостью махнул рукой:
— Всё!
— Что всё, товарищ Горовой? — преподаватель встревожился.
— Оставлю… Брошу институт.
— Что вы сказали? — Глоба медленно поднялся. — Что вы сказали, Горовой? Повторите.
— Я опоздал на четыре года. А теперь… не догонишь.
— Не догоните? — почти закричал доцент, руки его дрожали на столе. — Не догоните?
Девушки шептались.
— Выйдите… на минуту, — нетерпеливо обратился к ним доцент. — Выйдите!
Студентки вышли.
— Что это вы надумали? — раздраженно зашептал доцент. — Хотите искать легкого пути? Тут трудно? А помните…
Горовой почувствовал, что Глоба заговорит сейчас о том, давнем случае. И Глоба заговорил:
— Помните ту адскую ночь в степи?..
— Помню.
— Помните, как я отстал, как вы мне…
— Помню.
—
— Помню.
— И я… тоже помню. Вы меня тогда многому научили, товарищ Горовой. Вначале я был глубоко обижен, а позже… Позже, думая о вас, я оправдывал ваше поведение. Вы отвечали за нас, бойцов, перед Родиной. Нынче мы, волею Родины, поменялись местами. И разве сейчас я не отвечаю за Горового? Разве мне не будет больно, если он отстанет, если он бросит науку? Скажите, как я должен буду назвать такой ваш поступок?
Горовой молча стоял перед Глобой навытяжку.
— Так уже складывается наша жизнь, — продолжал доцент, несколько успокоившись, — так уже складывается, что мы все время отвечаем один за другого. На одном этапе вы за меня, на другом — я за вас. Когда вы мне тогда крикнули…
— «Шире шаг!» — припомнил Горовой.
— Именно так… Словно вы схватили меня и толкнули вперед. И я… догнал.
— Там было легче.
— Все, что уже преодолено, всегда кажется более легким, — серьезно продолжал доцент. — Я не хотел напоминать вам об этом случае. Не подумайте, что я злопамятен.
— Я этого не думаю, — сказал Горовой. Он и в самом деле этого не думал.
— Так вот чтоб я больше таких разговоров не слыхал! — сердито сказал доцент.
— Слушаюсь.
— Роты пошли… в физику. Да, в физику. И вы, товарищ Горовой, должны догонять.
Горовой улыбнулся:
— Слушаюсь.
— Идите!
«А у него есть командирская струнка», — отметил Горовой, словно впервые разглядывая своего бывшего бойца.
ПОДСОЛНУХИ
Ожидая, когда разыщут председателя колхоза, скульптор сидел на крыльце конторы и спокойно попивал добытую из чемодана минеральную воду. Стояла сильная жара. Молодые деревца устало опустили ветви, будто хотели совсем свернуться и укрыться в собственной тени. Безлюдный двор, просторный, песчаный и горячий, напоминал собой кусочек южной пустыни, случайно заброшенный сюда. Был час обеденного перерыва, и все живое попряталось в тень, притаилось, затихло. Лишь в конторе кто-то изредка пощелкивал на счетах да над цветниками гудели неугомонные пчелы. После городского шума и грохота, после утомительной дороги скульптор отдыхал. Снял галстук, расстегнул ворот рубахи и почувствовал себя почти как дома.
Его покой неожиданно был нарушен табунком полуголых, до черноты зажаренных солнцем мальчишек. Выпорхнув откуда-то из-за стены и увидев на крыльце незнакомого пожилого человека в белом костюме, они остановились, крайне заинтересованные: кто бы это мог быть?
Стали энергично высказывать разные предположения:
— Лектор, чи, может, опять кандидат наук?
— Наверное, приехал по зеленому конвейеру…
— Или за мериносами…
— Гляди, какая лысина: хоть на коньках катайся!..