Юг
Шрифт:
— Завтра получите дождь.
И верите — на другой день и в самом деле пошел у нас дождь:.
Дружно взошли наши бурачки. Я уж им угождала, я уж их лелеяла, как грудных ребят. Спросите любой корешок — он помнит мою ласку. Коленки ободрала, ползая, пришлось наколенники сшить полотняные. А зато осенью сняла — четыреста тридцать центнеров!
В этом году хочу сама себя обогнать. И опыта у меня больше, и весна лучше: на той неделе славный дождик прошел. А у нас говорят: сухой апрель, мокрый май — будет
Ага, вот он уже зарядился, второй раз залетает… Слыхали мы по радио, американские самолеты забрасывают крестьянам жуков-колорадов на поля. А у наших пилотов другая забота: опыляют наши плантации, чистят их от вредителей. Чтобы нам было легче, чтоб поле родило лучше.
Гудит, приближается… Быстрый, как сокол, а меня с высоты видит: белый платочек мой светит ему…
ЗАРНИЦЫ
Вутанька в ту ночь была у моря, в своей рыболовецкой бригаде, и о том, что случилось дома, ничего не знала. Уже утром, когда бежала домой заняться по хозяйству, увидела на своей стене темные пятна.
Ночью кто-то вымазал ее хату дегтем: позор, мол, тебе.
Спокойно осмотрела Вутанька стену. Потом, недолго думая, засучила рукава и принялась скрести деготь ножом.
Соседки выглядывали из-за углов, громко сочувствовали:
— И откуда на тебя, Вутанька, такая напасть?
— Ха! — отвечала Вутанька. — Значит, еще не вылиняли мои брови, еще убивается по ним чье-то глупое сердце…
И продолжала скрести стену напевая.
Тем временем ее товарищи-рыбаки сидели на берегу вокруг треноги, лакомясь свежей утренней ухой. Они не забыли и о Вутаньке, оставили на ее долю.
Разговор вертелся вокруг необычного ночного происшествия, слух о котором уже докатился до рыбачьих куреней.
Бригада приняла близко к сердцу огорченье Вутаньки. Давно уже ничего подобного не случалось на селе. Навсегда, казалось, отошел в прошлое этот допотопный грубый обычай. И вдруг… Будто поднялось из-под земли старорежимное пьяное хулиганье, прошло ночью по улицам приморской артели «Червоная Украина» и, жестоко развлекаясь, напакостило, наследило…
Возмущение рыбаков было тем сильнее, что Вутанька — по общему мнению — ничем не заслужила такого оскорбления. То, что она все лето ночует на берегу в рыбачьем курене, еще не дает права кому-то ее обижать.
— И кто это может быть, по-вашему, а? — терялся в догадках бригадир. — На кого можно подумать?
Пожилые рыбаки громко перебирали имена своих односельчан, самых отчаянных хлопцев, но ни один из них как-то не подходил под такую статью.
Не та теперь молодежь, чтобы ночами дебоширить… У того образование десятиклассное, тот только что с курсов вернулся, тот — комсомольский активист… Трудно было представить себе кого-нибудь из них у хаты Вутаньки Гуслистой с дегтярной
А все же случилось: кто-то ночью проявил себя!
— Если хотите знать, так этот позор ложится на всех нас, — решительно самокритиковался бригадир. — Проснулся в ком-то пережиток, выползло родимое пятно прошлого и легло прямо на стену лучшей нашей артельщицы!
— Разве только на стену: на всю бригаду тень легла.
— Конечно!
Вскоре к шалашам, на запах вкусной ухи, потянулись кадровые любители. Сначала приплелся дед-сторож, как всегда с ложкой наготове, потом появился и председатель артели Конон Макарович Штепа.
Председатель был явно встревожен.
— Теперь раззвонят по всему берегу, — сокрушался он, усаживаясь возле чугуна. — Порядочки, скажут… у них ночью критику дегтем наводят!
— Ни сном, ни духом не знаем, — оправдывался бригадир. — Сами ломаем голову: кто мог?
— То, что Вустина веселая и потанцовать любит, еще не факт, будто она в гречку скачет, — говорил Конон Макарович, раздраженно прихлебывая. — Нет, ты попробуй к ней всерьез подступиться, так она тебе покажет свой принцип: шапку потеряешь, кубарем вылетишь за порог.
— Вы вроде как опытом делитесь, — засмеялся коренастый, с лицом, изрытым оспой, рыбак Андрей Мох. — Чи не пытались сами, Конон Макарович?
— Брось ты, Андрей, свои смешки, — ощетинился председатель. — Сейчас мне не до шуток. Вутаня вправе потребовать ответа… Что ж это в конце концов делается? В то время, как она тут по-стахановски тянет невода, какое-то хулиганье поганит ей хату… А мы с вами где были? Вот вы, дед Гарасько, ухмыляетесь, вам весело, а я вас спрашиваю, где вы были, так называемый сторож, колхозный часовой?
— А я молодиц наших да девчат не стерегу, — спокойно возразил дед Гарасько. — Я отвечаю за неделимый фонд…
— Может, то вы сами, дед, размалевали Вутаньке стену? — бросил шутливо Андрей Мох. — Может, дала вам по шапке?
— Эге, я свое уже отмалевал, хлопцы… Это малюет тот, кому по ночам не спится и не лежится… Кому ее икры спать не дают.
— Старый, а глазастый, — ревниво заметил Конон Макарович. — Присмотрелся, какие там икры.
— Еще бы!..
Закуривая после завтрака, снова стали сообща доискиваться — чьих все-таки рук работа? Трактористы? Не подходят: с образованием, с орденами, знатные. Да к тому же все женаты… Может, пограничники приплывали с косы?
Было известно, что накануне молодайка бегала с девчатами на заставу смотреть кинофильм. Может, кого-нибудь и допекла. Может, кто и отомстил из ревности, с досады.
Конон Макарович решительно отбросил это предположение.
— Даже подумать грешно на пограничников. Там хлопцы культурные и дисциплинированные. Никак не могло такого быть с их стороны.