Юлий Цезарь
Шрифт:
А не сердца, что полны состраданья.
Лишь состраданье к общим бедам Рима —
Огонь мертвит огонь, а жалость — жалость —
Убило Цезаря. Но для тебя
Мечи у нас притуплены, Антоний,
И наши руки, также как сердца,
В объятия тебя принять готовы
С любовью братской, с дружбой и почетом.
В раздаче новых почестей и ты
С другими наравне получишь голос.
Будь
Народ, который вне себя от страха.
Тогда мы объясним тебе причины,
За что я, Цезаря всегда любивший,
Его убил.
Я знаю вашу мудрость.
Кровавые мне ваши руки дайте;
И первому, Марк Брут, тебе жму руку;
Второму руку жму тебе, Кай Кассий;
Тебе, Брут Деций, и тебе, Метелл;
И Цинне, и тебе, мой храбрый Каска;
Последним ты, но не в любви, Требоний.
Патриции — увы! — что я скажу?
Доверие ко мне так пошатнулось,
Что вправе вы сейчас меня считать
Одним из двух — иль трусом, иль льстецом.
О, истинно тебя любил я, Цезарь!
И если дух твой носится над нами,
То тягостнее смерти для тебя
Увидеть, как Антоний твой мирится
С убийцами, им руки пожимая
Здесь, о великий, над твоим же трупом!
Имей я столько ж глаз, как ты ранений,
Точащих токи слез, как раны — кровь,
И то мне было б легче, чем вступать
С убийцами твоими в соглашенье.
Прости мне, Юлий. Как олень затравлен,17
Ты здесь лежишь, охотники ж стоят,
Обагрены твоею алой кровью.
Весь мир был лесом этого оленя,
А он, о мир, был сердцем для тебя.
Да, как олень, сражен толпою знати,
Ты здесь лежишь.
Марк Антоний!
Прости меня, Кай Кассий. —
О Цезаре так скажут и враги,
В устах же друга то простая скромность.
Не порицаю, что его ты хвалишь,
Но с нами как себя ты поведешь?
Скажи, решил ли ты стать нашим другом,
Иль не рассчитывать нам на тебя?
Я руки ваши жал, но я отвлекся
От этого, на Цезаря взглянув.
Друзья, я с вами весь и вас люблю,
И я надеюсь, вы мне объясните,
Чем и кому был Цезарь так опасен.
Иначе б диким зрелищем то было.
Но побужденья наши так высоки,
Что,
Ты внял бы им.
Лишь этого хочу.
А сверх того прошу я вас, чтоб тело
Дозволили мне вынести на площадь
И на похоронах его с трибуны,
Как подобает другу, речь держать.
Да, Марк Антоний.
Брут, одно лишь слово.
(Тихо, Бруту.)
Не знаешь сам, что делаешь: нельзя
Нам допускать, чтоб речь держал Антоний;
Как знать, не возбудит ли он народ
Своею речью?
Ты меня прости.
Сам на трибуну первым я взойду
И разъясню, за что убит был Цезарь;
Скажу, что будет говорить Антоний
С согласья нашего и разрешенья,
Что праху Цезаря мы отдадим
Все почести, какие подобают.
Нам это только пользу принесет.
Как знать, что будет. Мне это не любо.
Итак, возьми прах Цезаря, Антоний.
В надгробной речи нас не порицай.
Но Цезарю воздай хвалу как должно,
Сказав, что это разрешили мы;
А иначе ты будешь отстранен
От похорон; и говорить ты будешь
С трибуны той же самой, что и я,
Когда окончу речь.
Быть по сему.
Мне большего не надо.
Приготовь же
Прах Цезаря и приходи на форум.
Все, кроме Антония, уходят.
Прости меня, о прах кровоточащий,
Что кроток я и ласков с палачами.
Останки благороднейшего мужа,
Кому в потоке времени нет равных.
О, горе тем, кто эту кровь пролил!
Над ранами твоими я пророчу, —
Рубиновые губы уст немых
Открыв, они через меня вещают —
Проклятье поразит тела людей;
Гражданская война, усобиц ярость
Италию на части раздерут;
И кровь и гибель будут так привычны,
Ужасное таким обычным станет,
Что матери смотреть с улыбкой будут,