Юнга
Шрифт:
Пантелею Митрофановичу не часто приходилось видеть одаренных, что, впрочем, его ничуть не тяготило. Их не так много на самом деле: иной человек может всю жизнь прожить, а так и не встретить их. И это с учетом статистики, которая с медицинской точностью утверждает, что в Российской империи людей силы больше половины от общего их числа на Земле.
Согласно циркуляру министерства народного просвещения от 18 июня 1887 года [13] требовалось при обнаружении у учащихся признаков дара немедля сообщать вышестоящему начальству с тем, дабы «одаренный»
13
В нашей истории это был печально знаменитый циркуляр о кухаркиных детях.
К слову сказать, за такое радение полагалась немалая награда. Как минимум «Анна на шею», а то и следующий чин. Про прибавку к жалованью, а потом, соответственно, и к пенсиону и говорить нечего…
Эх, такой шанс был… но не докладывать же, в самом деле, начальству, что сдал в ломбард принадлежавшую воспитаннику вещь, а тот, обидевшись, сбежал из заведения? Тут уж не о наградах думать придется, а о том, как службы, а вместе с ней и куска хлеба не лишиться. Оно, конечно, кое-какие сбережения на черный день у Воронина имелись. Но ведь после такого афронта начнут проверять, учинят ревизию, тьфу-тьфу, спаси и сохрани нас Царица Небесная!
Опять же, заложил не что-то, а крест. Вот к бабке не ходи, заинтересуется этим делом духовная консистория [14] и спросит раба Божьего Пантелея, по чьему наущению он духовную реликвию язычникам в заклад отдал и какое богоугодное дело на сии деньги собирался учинить?
– Эх, грехи наши тяжкие…
Последние слова Воронин, сам того не заметив, произнес вслух. После чего, загрустив, нацедил себе рюмку вишневки и погрузился в размышления на любимую каждым русским интеллигентом тему: кто виноват и что делать? От этих благочестивых дум его отвлек осторожный стук.
14
Духовная консистория – орган епархиального управления в дореволюционной РПЦ, находившийся в ведении правящего архиерея.
– Ну кто там еще?! – недовольно воскликнул директор.
– Пантелей Митрофанович, – просунула в приоткрытую дверь голову Фимка. – Вас господа спрашивают из адвокатской конторы.
– Какие еще господа?
– Ну те, что вчера про Вахрамеева узнавали. Я вам рассказывала…
– Ах да, – поморщился Воронин, накрывая рюмку и графин салфеткой. – Проси.
Через минуту в кабинет вошли двое в дорожных костюмах и, проводив взглядом страшно не желавшую уходить девушку, плотно прикрыли за собой дверь.
– Мы пришли к вам, господин директор, вот по какому делу, – немного развязно начал благоухающий вежеталем в сочетании с перегаром Цыбинский.
– Слушаю вас, – отвечал хозяин кабинета, жестом пригласив незваных гостей садиться.
– Нам хотелось бы повидать воспитанника Мартемьяна Вахрамеева.
«Рассказать, не рассказать», – лихорадочно думал про себя Воронин, после чего все-таки решил, что расскажет, и не смог открыть рта.
– С вами все
– Благодарю, все хорошо, – сумел наконец вернуть себе дар речи чиновник. – Однако боюсь, что ваше желание неосуществимо. Мартемьян куда-то пропал минувшей ночью, и его поиски пока что не увенчались успехом. Но позвольте осведомиться, в чем состоит причина вашего визита?
– Разумеется, – охотно отвечал ему немец, не проявив ни малейшего удивления по поводу исчезновения мальчишки. – Все дело в том, что, возможно, повторяю, только возможно, ваш воспитанник получил небольшое наследство.
– Что значит «возможно»?
– Да то и значит, любезный пан, – пояснил Цыбинский, плотоядно пошевелив ноздрями, – что завещание составлено в пользу Мартемьяна Вахрамеева, но точно не написано, какого именно. Вот мы и должны установить личность наследника.
– Понимаю, – кивнул директор, – хотя ума не приложу, чем вам помочь в подобной ситуации, господа!
– Впрочем, есть одна возможность, – изобразил на лице улыбку Гофман. – Дело в том, что у наследника должна быть при себе некая вещица, по которой его можно опознать. Золотой энколпион в виде креста. Вам известно что-нибудь об этом?
– Нет! – едва не вскрикнул похолодевший внутри Воронин. – Когда мальчик поступил к нам, у него ничего при себе не было!
– Вы верно запамятовали, господин коллежский асессор, – нахмурился бандит. – В документах департамента общественного призрения четко прописано – «старообрядческий крест красного металла».
– Не было никакого креста! – замотал головой чиновник, после чего встал, давая понять гостям, что визит окончен. – Прошу извинить меня, господа, очень много дел!
– А ведь ты лжешь, лайдак! [15] – аккуратно взял его двумя пальцами за лацкан вицмундира Цыбинский, и многоопытный директор понял, что его сейчас будут бить.
15
Lajdak – негодяй (польск.).
– Не надо, – испуганно попросил он.
– Куда вы дели энколпион? – спросил Гофман, сделав напарнику знак, чтобы тот не торопился с расправой. – Продали? Проиграли? Заложили?
– Заложил, – признался испуганный Воронин.
– Давно.
– Третьего дня.
– Ничего святого у людей не осталось, – сокрушенно вздохнул Цыбинский, обнаруживший под салфеткой выпивку. – Воруют личные вещи подопечных, пьют в присутственном месте…
Договорив, он лихо опрокинул в себя содержимое рюмки, после чего, пожевав, будто смакуя, вынес вердикт:
– Да еще и такую дрянь!
– Вполне может статься, – не обращая внимания на дорвавшегося до спиртного поляка, заметил Гофман, – что требуемая вещь еще на месте. Где квитанция?
– Я о… – директор не смог продолжить и сказал: – Потерял.
– Прискорбно. В таком случае вам придется отправиться с нами. Надеюсь, вы не забыли адрес ломбарда?
– Нет, – отчаянно помотал головой труженик на ниве народного просвещения. – То есть да. То есть я помню…
– Прекрасно.
– Но я не могу теперь оставить…