Юноша
Шрифт:
Прекрасно работается, когда рядом любимый друг помогает мыслить и верит в тебя.
Счастье!
Через год он закончил картину и стал известным художником. Но к этому времени Нина и Владыкин жили менее счастливо.
После посещения Владыкиных Миша был уверен, что Нина непременно на следующий день придет смотреть его картины. Он ждал ее два дня. Уходя в столовую, предупреждал швейцара, что сейчас вернется. Наспех пообедав, спешил обратно.
— Меня кто-нибудь спрашивал?
— Вас никто не спрашивал.
Хмурый, он ходил
«Почему она не идет? Ведь твердо договорились».
Прислушивался к шагам в коридоре: думал, вот-вот постучит в дверь и войдет Нина.
«Здравствуйте», — скажет она, как тогда, и кивнет каштановой головой. Миша ее встретит сурово. «Нет. Я ее встречу как долгожданного товарища. Мне она нравится. Я хочу с ней дружить. Она посмотрит мои работы…» — «В ваших картинах много мыслей». — «Да? Это самый приятный комплимент. Искусство без мыслей — убого. Вино без алкоголя». — «Очень талантливо. Ни на кого не похоже». — «Я к этому стремлюсь. Все то, что перед вами, — это пройденный этап, Нина. Это только въезд в страну моего творчества…» Надо проще выражаться. Опять эта «сентябрьская медь»…
— Но почему она не идет, черт возьми! — воскликнул Миша. — Не могу же я ждать ее вечно!
Нина не приходила и не звонила.
Вечером вдруг стало определенно, что он ожидает зря.
«Ты идеалист, Миша: еще веришь, что в этом мире кто-то кем-то интересуется. Всегдашняя твоя близорукость. Сверни холсты, спрячь рисунки и успокойся. Никто к тебе не придет, и никому ты не нужен, пока живешь в неизвестности. Идеалист — ищешь дружбы! Больше твердости и равнодушия… Мадам Владыкина не соизволила прийти. Я не нуждаюсь в вашем мнении, товарищи Владыкины».
Миша нервно докурил папиросу и стал убирать картины, решив с завтрашнего дня «завоевать Москву», как он выразился иронически.
В это время тихо приоткрылась дверь и скрипучий голос спросил:
— Можно войти?
Не дожидаясь ответа, в комнату вошел человек слишком высокого роста и тонкий, как единица. Удлиненный череп его казался отраженным в самоваре. Человек стоял посредине комнаты, черными глазами удивленно смотрел на Мишу и на картины.
— А где Праскухин? — проскрипел он, выдавливая слова.
— Уехал в Ковно, — ответил неприветливо Миша. — Вам что угодно?
— Мне? Папиросы. Я без курева не могу работать, — произнес он печально.
Миша предложил папиросы.
— Можно взять штук пяток?
— Берите.
— Завтра верну. Мы с вами живем в одном коридоре. Значит, Праскухин уехал, — сказал он и сел в кресло, вытянув далеко вперед ноги. — Выкурю и пойду. Я не мешаю?
— Нет.
Миша продолжал убирать свои работы, развешанные им специально для Нины.
— А как вы попали к Праскухину?
— Я его племянник, — с ухмылкой ответил Миша, не оборачиваясь. — Он на время своего отъезда уступил мне комнату.
— Вы художник? Приехали в Москву за славой?
— Да. За славой, — вызывающе подтвердил Миша, подошел к столу и тоже закурил.
— Трудно вам будет. Очень трудно, — продолжал черноглазый. — Славу еще в начале нэпа распределили между собой художники. К реконструктивному
— Всюду урвать можно при наличии таланта, — сказал Миша, нажимая на слово «таланта».
— Все это условно. Славу можно урвать и без таланта. В зависимости от сцепления обстоятельств. Есть бесчисленные примеры, начиная от первоначального накопления и до наших дней.
— Я в такой славе не нуждаюсь, — резко заметил Миша.
— Ого, вы с гонором. Это хорошо. Разрешите посмотреть ваши опусы, штрихи, наброски, зарисовки, этюды и новеллы.
Миша не хотел показывать, но тот сам подошел к холстам, стал разглядывать их и нюхать. Затем взял папку с рисунками и с ними проделал то же самое.
— Интересно. Очень интересно, — похвалил он. — Честное слово. А я думал: опять индустриальные мотивчики, большой рабочий и маленький капиталист, или в лучшем случае — как разлагается буржуазия в Европе… А это совсем новое. Свежее. Очень интересно, — говорил он и как-то по-иному рассматривал Мишу.
— По этому случаю выкурю еще одну папироску и пойду… Вы очень интересный художник. Серьезно. Умный. Это так редко среди художников и теноров.
Михаил сразу подобрел. Он всегда добрел, когда его хвалили.
— А вы где работаете? — спросил Миша участливо.
Тот рассказал, что он журналист. Его псевдоним — Пингвин.
— Печатаюсь в повременной печати. «Постояный сотрудник повременной печати… Одно время часто подвизался в повременной печати» — так раньше писали после смерти какого-нибудь мелкого литератора. Обо мне и этого не напишут.
Он участник гражданской войны. В двадцать втором году демобилизовался и остался в Москве. Вначале служил в каком-то тресте, но это ему надоело. Неожиданно у него напечатали фельетон, с тех пор он бросил службу, стал сотрудничать в журнальчиках и в некоторых профсоюзных газетках. Это ему дает возможность совершенно независимо располагать своим временем, читать книги и просто ничего не делать.
— А ничего нет лучше, как валяться на кровати, курить и читать книги.
Его исключили из партии еще в двадцать третьем году за организацию общества любителей военного коммунизма, за неуплату в течение года членских взносов и за категорическое нежелание вести общественную работу. Сейчас он чувствует себя прекрасно.
— Я всегда говорил, что беспартийным лучше, чем партийным.
Денег ему вполне хватает. Все равно их тратить некуда. Единственно, что покупает, — это книги и папиросы. Кроме того, книги он еще ворует у своих приятелей. У него в Москве много товарищей, с которыми он вместе был на фронте. Изредка он делает им обход, чтоб не оторваться от жизни, из любопытства, а также за новыми книжицами. Приятели не обижаются, только просят не брать изданий «Академии», в роскошных переплетах. Среди их жен попадаются на редкость глупые экземпляры. Разговаривать с ними большое удовольствие. Товарищи к нему относятся хорошо. Он им не завидует, не интригует и ни о чем не просит. Всегда расскажет свежий анекдот.