Юноша
Шрифт:
— Да, да! Войдите! — крикнул нарочно басовито Александр, услыхав стук в дверь.
В комнату вошла Нина.
— Миши нет? — спросила она, смутившись.
— Он сейчас придет, — ответил Праскухин и приподнялся с кресла.
В эту минуту показался Миша с литром красного вина.
Нина хотела уйти.
— Поужинайте с нами, — предложил ей Праскухин.
— В самом деле, Нина, оставайтесь, — обрадовался Миша. — Оставайтесь, оставайтесь.
Нина нерешительно согласилась. Ей было интересно увидеть Праскухина, о котором она много
— Вам налить? — спросил Александр Викторович.
— Немножечко можно.
— Мы все немножечко. Тут у нас один только множечко — хотя не знаю, как Миша, — но Технорядно, этот много!
— Ты знаешь, Праскухин, после твоего отъезда — сколько это прошло?.. полгода — я всего-навсего один раз пил. И, знаешь, с кем? С Эммануилом Исааковичем. Он затащил меня к себе, вот тоже так, под выходной день, и мы с ним до рассвета этим делом занимались. Он играл на скрипке еврейские мелодии и уверял, что это самые веселые песни на свете. А это такая грусть!
Нина с улыбкой слушала Технорядно, но думала о другом. Она разглядывала Праскухина. Нина представляла его себе пожилым и некрасивым. «Все не то. У него чудесный лоб. И как глаза светятся! И он умный. Конечно, он умный. Как он хорошо улыбается!.. Никогда никому не следует верить, пока сама не посмотришь…»
Мише казалось, что Нина чересчур внимательно слушает Технорядно. Михаил ревновал и заметно мрачнел.
— А как в Ковно? — спросила Нина.
— Неинтересно, — ответил Праскухин. — Мне и ехать туда не хотелось. Это все равно, если вас сейчас послать в тысяча девятьсот одиннадцатый год. Один день еще любопытно, но полгода!.. Я так рад, что теперь буду работать в «Книге — массам!». Страшно доволен, — сказал он очень искренне. — Я, когда узнал об этом, — подпрыгнул…
— Между прочим, Праскухин, третьего дня меня встречает… помнишь того рыжего, что нас на писательском собрании обозвал торгашами?.. Подходит ко мне как ни в чем не бывало. Поздравляет. Спрашивает о тебе… Черт! Как его фамилия? С окончанием на «дров». Никогда фамилии не запоминаю.
— Фитингоф, — напомнил Праскухин.
— Во-во. Он самый, Фитингоф.
— Большая собака. Страшная собака! Вы понимаете, Нина, — и Александр Викторович рассказал про выступление Фитингофа на писательском собрании.
— Я его хорошо знаю, — сказала Нина. — «Собака» — это для него нежно.
— Он дурак, — заметил резко Миша.
— О, он далеко не дурак. Он умница.
И Нина постаралась охарактеризовать Бориса Фитингофа. Она говорила медленно, часто останавливалась, подбирая подходящие слова, но слушать ее было не скучно.
— У него всегда имеется какой-нибудь покровитель. Фитингоф всегда ориентируется на одного человека, он умеет втереться в доверие. И он не Молчалин, не Тартюф, нет. Это гораздо сложней. Я наблюдала, как он разговаривает со своими покровителями. Он спорит. Не соглашается. Почти грубит. Со стороны он даже кажется смелым и самостоятельно мыслящим… О, это очень усовершенствованный
В это время Праскухин на нее пристально посмотрел и заметил:
— Вы, видать, его терпеть не можете?
— Вы угадали, — ответила, улыбнувшись, Нина. — Но вовсе не из-за каких-нибудь личных соображений… Такие, как Фитингоф, очень вредны. Пока их не раскусят, они приносят много зла общему делу. Их надо везде и всюду разоблачать.
— Это правильно. Я это понимаю, — сказал Праскухин и каким-то неуловимым движением, улыбкой, взглядом дал понять, что ему такая ненависть по душе.
— Если ты собираешься в цирк, — вставая из-за стола, сказал Технорядно, — то давай отвезу, а то мне пора домой.
— Мы все поедем в цирк. Нина, поедете? Миша, поедете?
Михаил сказал, что ему не хочется ехать в цирк, что цирк — это грубое искусство.
— Все это известно, — заметил, усмехаясь, Праскухин. — Не надо быть таким строгим, Миша, — добавил он ласково. — Едемте в цирк… Я там не был с февральской революции. Вы поедете, Нина?
— Да. Я с удовольствием.
Затем Праскухин подошел к чемодану, раскрыл его и достал оттуда синий берет.
— Передай Кате, — сказал он Технорядно. — Она меня просила привезти… А тебе привез трубку и вот этот резиновый кисет.
— Вот замечательно. Я давно хотел иметь хорошую трубку. Как ты догадался?
— Такой я догадливый… Только вот Нине и Мише ничего не привез. Хотя нет, подождите. У меня есть четыре галстука… Миша, вы художник — выберите себе и Нине… Теперь всех оделил подарками… Едемте в цирк, едемте в цирк!.. — запел Праскухин, закрывая чемодан.
Веселье его передалось и Мише. Миша засуетился и даже торопил Нину.
— Я сейчас, — сказала она. — Одна минута: новый галстук надену, пальто — и все.
И Нина побежала к себе.
Александр сел за руль. Рядом с ним Нина.
— Куда ты едешь? — крикнул тревожно Технорядно, заметив, что машина поехала не по направлению к цирку.
— Мне любопытно Москву посмотреть. Успеем в цирк, — спокойно ответил Праскухин.
Они ехали медленно. Когда проезжали по Мясницкой, Нина сказала:
— Я когда-то на этой улице жила.
— А как вы попали в нашу гостиницу? — спросил Праскухин, глядя вперед.
— Целая история. Семейная драма. Разошлась с мужем..
Нину покоробили дешевые выражения: «Семейная драма. Разошлась с мужем». Надо было иначе сказать. И все это она произнесла слишком легко, что не соответствовало действительности.
Нина это почувствовала и досадовала, зачем вообще об этом заговорила. Теперь она всю дорогу молчала.
Обратно ехали через Никольскую. Праскухин замедлил ход и спросил Технорядно:
— Эммануил Исаакович говорил, что на Никольской сняли помещение для конторы. Ты не знаешь — где?
— Конечно, знаю. Дом номер шестнадцать.