Юноша
Шрифт:
Ученик пошел на посадку. Машина коснулась земли, подпрыгнула козлом и остановилась далеко от старта. «Дома», — шепчет успокоительно инструктор и, постукивая папиросой по крышке портсигара карельской березы, на этот раз закуривает.
— Взлет у нас приличный, но расчет, посадка никуда не годятся, — говорит инструктор.
Раскрасневшийся, потный ученик, с приподнятыми на шлем очками, старательно слушает. Теперь он и сам знает свои недостатки.
Первое время Миша все время находился с курсантами на старте. Он брал с собой альбом и, лежа на траве, рисовал. Черноварова он видел
— Посиди, Миша, — говорил он ему. — Я сейчас освобожусь, и пойдем вместе обедать.
Михаил ждал час и два, но Черноваров не освобождался. То подготовлял вопросник к политбою, то беседовал с парторгом какого-нибудь звена.
— Партийный организатор обязан знать недостатки каждого курсанта, все его слабые места, всю психологию, — говорил убедительно Черноваров. — Незнание методзаписок — это партийное преступление. Надо бороться с излишней самоуверенностью курсантов. Незнание материальной части — это партийное преступление.
Уходил парторганизатор, приходил работник кооперации. С ним Черноваров разговаривал с хитрецой в морщинках век, стараясь внушить хозяйственнику, что он и в этих делах знает толк. Черноваров придвигал ближе счеты, закуривал.
— Начсостав платит за обед рубль? Шикарно — рубль, — отвечал он сам себе. — Вам обед обходится в семьдесят копеек?
— Семьдесят копеек, — соглашался кооператор с таким видом, что-де, мол, ничего плохого он в этом не видит.
Черноваров сбрасывал со счетов семьдесят копеек и замечал:
— Значит, выходит семьдесят копеек я ем, а тридцать копеек меня едят. Пятьдесят процентов! — хватался он за голову. — Все это от накладных расходов. Тридцать пять сотрудников!
— Откуда пятьдесят процентов? Какие тридцать пять сотрудников?..
Михаил незаметно уходил…
Вечерами он часто захаживал в общежитие к летчикам-командирам, прибывшим в школу из разных частей Союза на переподготовку. Это все были рослые, могучие люди.
— А, Кольче! — приветствовали его.
Мишу раздражало, когда неправильно произносили его фамилию.
— Колче, — тихо поправлял он.
Здесь бывало весело. Некоторые командиры шумно играли в домино; некоторые, лежа на койках, читали книги. Много рассказывали о знакомых летчиках…
— Знаю я его. Был он у меня в отряде. Летом пошли бреющим полетом. Возвращаемся, а у него на шасси колосья ржи и васильки. За такой лиризм дал я ему пятнадцать суток…
Вспоминали какого-то Макара, который, пролетев над своей станицей, сбросил вымпел с запиской: «Покоритель воздуха, станичник Макар».
— Вызвал его к себе начальник экскадрильи, удивляется: «Как это вам в голову взбрело? Ведь вы — участник гражданской войны. Вам уже много лет…» Макару скоро сорок.
— Что ты — сорок? — заметил другой командир. — Макар мне ровесник. Пошел сорок третий…
Миша удивлялся: каждому из этих командиров было не меньше тридцати пяти, но они все казались намного моложе своих лет. У них, как у юношей, вспыхивали глаза во время спора. Они бурно смеялись и могли читать — не беллетристику, а авиационные книги с математическими формулами — всю ночь. Они никогда не жаловались на усталость.
— В моторе отражается вся пятилетка, — говорил он. — Тут и металл и культура. Тут все наши достижения…
Когда зашел разговор об участии авиации в предстоящей войне, Михаил высказал свои соображения о воздушных дуэлях. Он где-то читал о том, как немецкий летчик Рихтгофен во время империалистической войны сбил восемьдесят неприятельских истребителей.
— Воздушная дуэль? Один на один — анахронизм, — сказал горячо Близорук, сверкая белками. — Имейте в виду, Миша, нынче самолеты не вступают в бой одиночками, а только соединениями, не меньше звена…
Однажды из города приехала партийная комиссия. В школе накопилось много дел, главным образом переводы из комсомола в кандидаты партии. Редактор школьной газеты попросил Михаила присутствовать на заседаниях комиссии и сделать несколько зарисовок.
Курсанты рассказывали свои биографии. Большей частью это были рабочие, дети участников гражданской войны.
Одного загорелого дочерна, худощавого курсанта комиссия расспрашивала дольше других. На него жаловался тут же присутствовавший старшина подгруппы:
— Любит подкалывать. Насмехается.
Выяснилось, во-первых, что этот курсант говорил: «Ешь начальство глазами, а блевать после будешь», — ясно подразумевал старшину подгруппы. Во-вторых, он про этого же старшину сказал: «Таких было трое, двух мухи съели, а третьего не одолели».
Председатель комиссии выговаривал курсанту:
— Нельзя насмехаться над своим товарищем.
— Я шутил, — оправдывался курсант улыбаясь.
В его улыбке, в его фигуре, затянутой ремнем, смеющихся черных зрачках было что-то очень симпатичное. С ним невозможно было строго разговаривать.
— Почему ты все время улыбаешься? — спросил его председатель.
— Мне всегда весело, — покраснев, ответил курсант.
— А как он летает? — спросил один из членов комиссии у старшины.
— Летает хорошо. Так все хорошо: и дисциплина, и теоретическая часть. Только язык у него нехороший.
Отца этого курсанта убили белые, а где мать — он не знает… Возможно, это был сын Ксении? Очень возможно. Михаилу следовало этим поинтересоваться.
Но Миша ничего не слышал. Он в это время мечтательно смотрел в окно и думал о Нине… Миша часто писал ей письма. Это были очень горячие, взволнованные письма. Когда Нина прочитывала только что полученное Мишино письмо, оно ее трогало, непонятно волновало, но это же письмо на следующий день вызывало у нее снисходительную улыбку. Мишины письма быстро остывали. Он писал Нине о своей будущей картине, о своих намерениях и о том, как он унизит врагов-критиков. Нина одобряла его желание защитить свое творчество. Это хорошо, что он собирается «разделаться с врагами».