Юность
Шрифт:
— Господа, тише, тише, дайте высказаться, дайте докончить.
— Чьи стихи? Чьи стихи?
— Не стихи, а белиберда.
— Господа прошу успокоиться. — Председатель звонит без конца, но тишина не восстанавливается.
— Следующего, следующего оратора, этого — вон.
Это уже ни на что не похоже. Боря смотрит вниз. У самой эстрады какой-то студент. Размахивает руками. Глаза блестят. Так и кажется, что кинется на эстраду. В Боре вдруг закипает ненависть, настоящая, острая. Все обиды,
— Следующего оратора. Вон — этого.
Вдруг Боря как-то холодно и сознательно берет стакан, наливает воды и опрокидывает на своего врага. Минута мертвого молчания. Мокрый студент вдруг вместо того, чтобы кинуться на Борю, убегает в боковую дверь. Раздается страшный хохот. Аплодисменты.
— Браво. Браво. Вот это гораздо лучше стихов.
Председатель лишает Борю слова за нарушение порядка.
— Ах, не утешайте, я себя вел ужасно. Мне просто стыдно показаться Грановской. Что она подумает?
— Ничего. Ничего, успокойтесь. Право, последняя выходка вас спасла, как это не странно, этот стакан воды развеселил публику, и вас бы непременно качали, если бы вы остались.
— Нет, вы смеетесь, Эдуард Францевич.
Сани поминутно покачиваются. Дорога плохая. Боря валится на Эдуарда Францевича.
— Ради Бога простите.
— Ничего, я вас держу. — Рука Эдуарда Францевича, крепкая и нежная обнимает Борину талию. — Так хорошо? Не упадете?
— Какой вы милый. Какой вы добрый.
— Вы раненый, пострадавший на диспуте, а я в карете скорой помощи.
— Была минута, когда я думал, что меня поколотят.
— Я бы не допустил до этого.
— Чтобы не огорчить Веру Арнольдовну?
— Да, я думаю, Вере Арнольдовне было тоже неприятно, но вам главным образом.
Пауза.
— Хотите проехать немного дальше?
— Плохая дорога.
— Мы выберем лучшую.
— Лучшую дорогу?
— Да. Лучшую дорогу.
— Иногда мне кажется, что вы говорите загадками?
— Я никогда не говорю загадками.
— Куда же мы?
— Вы не проголодались?
— Да, но дома.
— Дома одно, но, я не люблю есть дома. Поедемте в ресторан.
— Хорошо, только не через мост, дует, я без башлыка.
— Башлыки — вообще уродство.
В общей зале веселее, но в кабинете уютнее. И музыка слышна.
— Холодно, холодно. Надо побегать.
— Здесь негде.
— Тогда гимнастикой. Раз два, раз два.
— Вино?
— Хорошо. Ах, как приятно. А знаете, мне не стыдно.
— Стыдно?
— Не стыдно, что вот на диспуте. Тогда было страшно стыдно, готов был сквозь пол, вниз провалиться, а теперь ничего. Со стороны, это было очень смешно?
— Нет. Нет.
— Вы трижды главный. Я вам не кажусь
— Нет, наоборот.
— На-о-б-о-рот. Смешное слово «наоборот», нет, не смешное, а приятное «рот», «рот». А ведь я никогда не ухаживал за барышнями.
— Да?
— Да. Это вас удивляет?
— Нет. Нисколько.
— Эдуард Францевич, вы говорили когда-нибудь с моей сестрой, с Верочкой, обо мне?
— Не очень много, но говорил. Но так, не о важном.
— О важном? О чем же?
— О пустяках, не помню.
— Хотите на брудершафт?
— Конечно.
Боря крепко целует Эдуарда Францевича в губы, Эдуард Францевич будто нарочно удлиняет поцелуй. Боря чувствует знакомое сердцебиение и не может оторваться от губ, от лица, ставшего милым, теплым.
— Эдуард Францевич, вы совсем славный, вы мой? Отчего вы мне раньше не сказали? Впрочем, это лучше, так неожиданно и вдвойне приятно.
— Борис Арнольдович, что вы?
— Милый, милый, я готов на все… Так можно?
— Нет, нет, вы должно быть ошиблись.
— Ошибся? Я не понимаю.
— Я тоже не совсем понимаю. Ваши поцелуи слишком долгие, и потом это… ведь вы не женщина, может быть это вино на вас так. Хотите сельтерской?
— Сельтерской? Нет, я хочу вас целовать. Ведь вы… я же не навязываюсь.
— Вы значит хотите?..
— Да.
— Разве вы?..
Краска бросается Боре в лицо. Он весь сжимается. Какой-то холод возникает в груди.
— Я не люблю грубых слов, но, в сущности…
— Ну, а вы?
— На пари.
— Что?
— На пари все это…
— Пари? Я что-то начинаю понимать. Впрочем, это слишком ужасно.
— Ничего ужасного. Я держал пари с Ксенией Эразмовной (да, это не секрет, с Ксенией Эразмовной), она говорила, нет, а я да. Но этого мало я должен был убедиться. Таковы условия.
Боря кладет голову на мокрую скатерть, на пролитое вино, какой-то вкус странный, соленый, это должно быть слезы, и еще чем-то пахнет — скатертью должно быть.
— Вы плачете? Это не годится. Впрочем, вам все можно.
— Ведь это же называется… Ведь за это… Ведь я все-таки мужчина. За это дуэль, за это бьют, я не знаю — Карлуша бы ударил.
— Действуйте, как находите наиболее подходящим к данному случаю.
— Что это за голос? Совсем чужой? Или это он притворяется.
— На вашу долю, Борис Арнольдович, 7 р. 50 к.
Боря хватается за бумажник, открывает, перебирает квитанции, записки, смятое письмо. Вот 5 рублей. Где же еще? В кошельке 60 к. мелочью. Почему я не зашел сегодня к Трубниковым? Сегодня месяц. Получил бы за урок 25 р. Можно было бы небрежно скомкать бумажку и швырнуть в лицо Эдуарда Францевича. А теперь пришлось, краснеть и, заикаясь, говорить: