Юрка
Шрифт:
Появление доктора отвлекло Ихтиарова от этих мыслей. Забота о сыне снова всецело охватила его.
– Э! Можете не беспокоиться, – кончив осмотр, добродушно заметил доктор. – Опасности для здоровья никакой, за исключением маленького нервного потрясения, следы которого исчезнут через день-два. Дня три выдержите его в кровати – вот и все.
На листке записной книжки он набросал несколько строк.
– Легкое успокаивающее средство, – вручая листок Ихтиарову, добавил доктор. – Все будет прекрасно, и мы хворать не намерены.
Он с детской живостью состроил Саше веселую гримасу, на которую
– А можно ли его домой перевезти, в Ораниенбаум? – спросил Ихтиаров.
– Хоть на Северный полюс! Маленькие предосторожности: карета, теплое платье не лишни.
Веселая уверенность доктора, с которой он говорил о здоровье Саши, точно тяжесть сняла с души Ихтиарова. Он крепко пожал на прощание руку врача.
Через несколько минут вернулся и студент с охапкой белья и платья для Саши. Бывшего утопленника одели, причем он как-то странно безучастно относился ко всему, что с ним ни делали. Видно было, что мальчик чувствовал себя скверно: глаза помутнели, словно дыхание ужаса в борьбе со смертью сдунуло с них обычную живость, потушило веселые огоньки.
Равнодушно и молча уселся он в карету, или, вернее, улегся в возможно удобном положении на коленях отца.
В Ораниенбаум прибыли под вечер.
Часам к десяти Саша почувствовал себя лучше: лихорадка прошла, и он заснул ровным, спокойным сном.
Успокоился тогда и Александр Львович.
Он сидел на террасе в обществе Эммы Романовны и студента. Виктор Петрович был мрачен и неразговорчив, но зато немка говорила без умолку.
Ее сильно взволновала история с Сашей, и она не могла успокоиться.
– Ужасно! – говорила Эмма Романовна, правой рукой разливая чай, а левой поправляя пенсне, ежеминутно сваливавшееся с носа. – Я не могу прийти в себя. Подумать только!
Она говорила с легким, чуть заметным акцентом, придававшим какую-то беспомощную мягкость словам, и благодаря этому ее речь всегда казалась странной, какой-то вкрадчивой, располагающей к себе.
– Но, однако, хороши и вы! Двое мужчин… Плавать умеете… Разве можно так растеряться!
– Бывает, Эмма Романовна, бывает, – слабо защищался Александр Львович. – Я думаю, что если бы тонул не мой сын, а кто-нибудь посторонний, то я бы так не растерялся и нашел бы средство, как спасти его… Но сын, это – другое дело… Тут соображение отсутствует… Да, тут дело совершенно иное. Правда, Виктор Петрович?
– Не знаю, – угрюмо отозвался студент. – Дубиной я оказался в этом случае… Вот и все…
Ихтиаров засмеялся.
– Это вы слишком… Нет, Виктор Петрович, сегодняшний случай доказывает, что вы слишком любите Сашу… Вот и только.
– По мне, как хотите, так и думайте. Я же лично… с сегодняшнего дня не в состоянии уважать себя. К тому… Юрке… я питаю, во всяком случае, больше уважения…
Он почти сердито отхлебнул из стакана чаю.
– Мы растерялись, словно дети. Да что я говорю «дети»! – продолжал Виктор Петрович: – Ребенок – тот поступил хладнокровнее…
Эмма Романовна не преминула сказать несколько теплых слов по адресу спасителя.
– Славный, должно быть, мальчик, – закончила она, – хоть и уличный…
– Да, – согласился задумчиво Ихтиаров. – Я и Саша – мы обязаны ему по уши. Ведь он спаситель
Студент вскинул на него глазами.
– Я бы на вашем месте нисколько не затруднялся бы. Я сделал бы все, – отвечая на вопросительный взгляд Александра Львовича, продолжал он, – чтобы скрасить жизнь этого мальчугана. Не думаю, чтобы ему сладко жилось. Я бы постарался вырвать его из окружающей его обстановки. Одним словом, за жизнь сына я дал бы ему возможность тоже жить…
– То есть, иными словами, вы взяли бы его к себе, усыновили бы его?
– Понятно!
Эмма Романовна посмотрела сквозь пенсне строгим каким-то взглядом.
– Я думал об этом, – заметил Ихтиаров. – Однако затрудняюсь еще прийти к какому-нибудь заключению.
Виктор Петрович пожал плечами.
– Тут и думать-то нечего…
– Что вы, что вы! – перебила Эмма Романовна. – Как нечего думать? Не забудьте, что у Александра Львовича имеется сын, на которого общество уличного мальчика может повлиять не совсем желательным образом… Вы это упускаете из виду.
– Ничего я не упускаю из виду… Я даже помню, что не будь этого «уличного», как вы выражаетесь, мальчика, то сегодняшнее приключение могло бы скверно закончиться для сына Александра Львовича…
– А по-вашему, раз бродяга спас Сашу от смерти, то отсюда следует, что он должен погубить его нравственно? Я бы на месте Александра Львовича никогда бы не решилась рискнуть благополучием сына… Нет!
Эмма Романовна так энергично потрясла головой, что пенсне упало с ее носа и повисло на шнурке, продернутом за ухом.
– Эх, оставьте, Эмма Романовна, – с досадой отмахнулся студент, словно отбиваясь от шмелей, готовых впиться в его лицо. – Бросьте! Прежде чем говорить об «уличных» мальчишках, следует поближе познакомиться с ними… Среди них имеются такие «бродяги», в которых вы найдете хороших задатков вдвое больше, чем у иного благовоспитанного ребенка.
Эмма Романовна не могла согласиться с этим.
В сущности, она была добросердечная особа и, понятно, не могла питать ничего враждебного по отношению к Юрке. Но некоторые убеждения, впитанные ею с детства, а также привязанность, которую она чувствовала к Ихтиарову и его сыну, не позволяли ей встать на точку зрения студента.
Выросшая в добродетельной немецкой семье и вышедшая замуж за добропорядочного немца, Эмма Романовна испытывала уважение только лишь ко всему благообразному, вылощенному и чистому. Понятие о добродетели в ее глазах было тесно связано с представлением об аккуратности и чистоплотности. Она не могла ни на минуту даже допустить, что под грязными лохмотьями может скрываться золото, и ее всегда возмущали и приводили в ужас оборванцы-детишки, с утра до ночи бегавшие по улицам. В них она справедливо видела бездельников, что казалось ей верной почвой для развития пороков, и если не могла она обвинять самих ребятишек, то во всяком случае к их родителям питала глубокое отвращение и недоверие.