Юрка
Шрифт:
Умолк, затих порт… Июльская ночь, тихая, темная, вплотную прижалась к нему. Черные очертания пакгаузов и элеваторов неподвижно застыли среди неясных груд всевозможных товаров; замерли тяжелые суда, вытянувши к небу тонкие мачты с распростертыми реями, и грузной громадой воцарилась над всем этим башня водокачки.
Искры-звезды смотрелись с темного неба в черную воду канала и дрожали в ее струйках беспокойными змейками.
Длинная голубая полоса света шныряла только по темному простору залива, словно огромная волшебная рука, нащупывающая море:
Крадучись, неслышно скользнули две маленькие тени среди тюков хлопка и, поминутно прислушиваясь к чему-то, осторожно приближались к набережной, где темнелась неуклюжая пустая баржа.
– Тише, Федька… стрёма [6] ! – шепнула одна тень, и мигом исчезли обе, словно провалились сквозь землю среди беспорядочно наваленной груды товаров.
Со стороны набережной блеснул луч желтого света, и черная фигура таможенного досмотрщика с фонарем в руке прошла мимо, гулко стуча тяжелыми сапогами.
6
Стрёма – условное выражение, употребляемое уличными ребятами, обозначающее приближение опасности.
Шаги стихли, и снова вынырнули юркие, маленькие фигурки.
– Винтим [7] ! – коротко шепнула одна из них, и только очень зоркий глаз мог бы заметить две тени, с быстротой вихря промчавшиеся через набережную и без звука скрывшиеся в барже.
Едва фигурки проникли в баржу, как из-за тюков хлопка показался таможенник. Он, видимо, следил за детьми.
– Так вот вы где, голубчики, – пробурчал он себе под нос, проходя мимо баржи, и, сверкнув струей света от фонаря, затерялся среди товаров, разбросанных на набережной.
7
Винтить – бежать (разг.)
– Теперь мы дома, – пробравшись в крохотную каютку на корме баржи, сообщил шепотом Юрка. – Притвори дверь! Во так… Тут, братец, роскошь, да и только.
Он зажег спичку.
– Я тут и сплю, – указал он приятелю на широкие покатые нары, занявшие всю каморку и оставлявшие только крошечное место возле двери. – Важно тут!
Друзья улеглись рядом. В темноте вспыхивала папироса во рту у Юрки, и бледный отблеск кружком падал на его лицо. Было тихо. Только изредка, словно вскрикивал порт во сне, раздавался свисток паровоза, да по воде доносились обрывки слов, громко сказанных кем-нибудь…
– Хорошо, небось, Федька? – нарушил молчание Юрка.
– Хорошо, – шепотом задумчиво согласился тот.
Он только что думал о той минуте, когда после нескольких дней привольной жизни придется явиться домой, и не совсем приятная дрожь пробежала по телу при мысли о встрече с отцом.
– А ведь дома-то тебе влетит, – точно поймав его мысли, заметил Юрка.
– Влетит, – протянул Федька. – Да не забьют насмерть ведь.
Юрка вполне разделял взгляды своего товарища.
– Понятно, – коротко подтвердил он, обрывая дальнейшие рассуждения Федьки.
Замолчали. Спать не хотелось, хотя за день намаялись изрядно. У Федьки сон бежал с глаз от новизны впечатлений. Юрка просто не хотел спать, и оба лежали с открытыми глазами, прижавшись друг к другу.
– А здорово ты мальчишку-то спас, – вернулся Федька к главному происшествию дня.
– Чего там здорово! На два шага от берега был… Да и кабы не ты с шестом, так быть под баркой бы… Тоже дьяволы: плавать не умеют, а катаются на яхтах. Нам бы яхту, Федька, так окунуться нипочем.
– Еще бы, – согласился Федька. – А знаешь, я думал, что тот длинный барин даст тебе что-нибудь за труды-то.
– Может, и дал бы, да селедка чертова… Ну, черт с ними со всеми. Давай спать будем!
Юрка повернулся спиной к приятелю.
Ему не хотелось говорить об утреннем происшествии, оно и так почему-то не выходило у него из головы.
Вид мальчика, бледного, в намокшем синем платье и такого нежного, хрупкого, что, казалось, стоит тронуть его, ударить – и он рассыплется, почему-то засел в Юркиной голове.
И весь день он думал об этом мальчике, о высоком господине в белой одежде, с таким добрым, хорошим лицом. Что-то вроде зависти шевелилось в душе у полубездомного мальчугана, какое-то глухое, непонятное чувство говорило в нем.
Напрасно Юрка старался забыть их всех, злился на самого себя да и на Федьке не раз срывал досаду, – ничего не помогало: спасенный мальчик занимал все мысли, и в голове почему-то создавалась картина, совсем незнакомая Юрке. Это было похоже на тот раз, как однажды Юрка относил белье, выстиранное теткой, к каким-то господам.
К нему выбежал мальчик его лет, пухленький, румяный, с длинными локонами и большими веселыми глазами. Он с недоумением обозревал Юрку, чувствовавшего себя совсем дико под этими пристальными взглядами.
– Вам что угодно? – спросил он наконец, и Юрка, смущаясь и путаясь, с трудом объяснил, зачем пришел.
– Мама! – крикнул, убегая, мальчик. – Тут белье принесли. Иди!
– Сейчас, милочка, – отозвался где-то добрый голос, и Юрка сопоставил с ним голос своей тетки, ее выражения, и стало ему нехорошо, больно, и глухая зависть царапнула в сердце.
Он потом наотрез отказался относить белье, и ни просьбы, ни побои не могли заставить его изменить хоть однажды свое решение.
И теперь, ворочаясь на голых досках, он не мог уснуть. Вспоминался спасенный мальчик. Юрке думалось, что и у него обязательно есть такая добрая, хорошая мать. Она будет перепугана случаем, будет страдать при мысли, что сын чуть не утонул, и ни одной колотушки не выпадет на его долю.
Юрка напрасно зажимал глаза, силясь вызвать сон: разные думы лезли в голову, не давая спать.