За час до срока…
Шрифт:
— Для тех, кто верит в силу слова Божия и дела его, нет ничего невозможного, — с улыбкой сказал старец.
Юра и Стас переглянулись. Старец не стал томить их неведением.
— В начале 1919 года, — продолжал старец, — в библиотеку монастыря попало много церковной утвари и книг из России, которые за бесценок продавались за границу. Среди икон, книг и золотых окладов был требник настоятеля сельской церкви. На последних, пустых, страницах требника были описаны похороны русского писателя, которому после смерти неизвестно зачем отсекли голову и украли ее. По словам настоятеля, в тот далекий день на кладбище произошло чудо — похищенная
— Что, сама вернулась? — с сомнением спросил Юра.
— Нет, не сама… — спокойно ответил молодой монах. — Там было написано, что голову принес неизвестный отрок в странных одеждах.
— Ангел? — с недоверием спросил Вовка.
Старец улыбнулся.
— Нет, не ангел. Обыкновенный человеческий отрок. Однако этому факту, как и самому требнику, никогда не придавали большого значения — часть монастырской библиотечной коллекции, не более того. Но после некоторых событий многое стало понятным. Но об этом позже. Сейчас вам лучше отдохнуть, тем более что вашему товарищу нужна помощь.
— А что же с ним? — Стас кивнул на бездыханное тело Бондаря.
— О нем позаботятся братья, — ответил старец.
— Надо же, — чуть усмехнулся Стас. — Столько охотиться за чужой головой, а в итоге потерять свою. Случайность или закономерность?
— Нет ничего на земле, что бы было случайным, — сказал молодой монах, глядя на Стаса.
В первую секунду ему показалось, что монах что-то недоговаривает, но, рассудив, что если захочет, так договорит, Стас улыбнулся в ответ и наклонился к Виктору.
Опираясь на руки друзей, Виктор поднялся наверх по крутой узкой тропинке.
Это стоило ему больших усилий, но теперь все было позади. Он лежал на свежей соломе, и повозка везла его высоко в Пизанские горы.
1893 год
Два дня дождь не останавливался ни на минуту. Свинцовые облака монотонно роняли на землю холодные капли, осенняя степь смиренно принимала влагу.
Кургузые мазанки маленькой деревеньки смотрели на мир пустыми глазницами покосившихся окон. Дождливая осень заполнила все без остатка. Урожай был давно убран, улицы опустели. Селяне выходили из своих домов лишь для того, чтобы утром выпустить скотину в стадо, а вечером загнать ее во двор.
Наконец небо устало, и дождь закончился. Ранним утром в густой туман выпустили коров. Резкий голос кнута разрывал рассветную тишину и гулким эхом отзывался в сыром воздухе. Кнут говорил все дальше и дальше. Светало. Из-за толстого покрывала тяжелых туч лучи солнца с трудом пробивались к земле.
Около двенадцати часов из деревеньки вышла тощая серая в яблоках лошаденка, запряженная в телегу, правое переднее колесо которой, каждый раз завершая полный оборот, издавало скрип, напоминавший сдавленный стон. Лошаденка шла, лениво переставляя ноги. Копыта тяжело отрывались от земли и возвращались к ней, словно невидимый магнит притягивал их к сырой глине. Дорога медленно поднималась в гору. Под уздцы лошаденку вел старичок в распахнутом коротком овчинном полушубке. За телегой шли восемь человек, одним из которых был мальчик пяти лет, рядом с ним, держа сына за руку, шла его мать.
На телеге везли гроб, обитый голубовато-лиловым позументом. На протяжении всего пути от деревни до кладбища траурная процессия не проронила ни звука.
На лицах взрослых была скорбь. Обычная скорбь, когда хоронят
Даже ребенок понимал, что сейчас не время для разговоров.
Поднявшись на гору, лошадь прошла вдоль невысокого забора и остановилась возле ворот старого кладбища. Четыре мужичка подошли к телеге и взяли гроб на руки. Мимо неровных рядов крестов его пронесли на плечах к вырытой вчера могиле и поставили на два некрашеных табурета. Селяне прошли за гробом, но близко к могиле подходить не стали. Кладбищенский сторож, ветхий старичок, сгорбленный, с седой бородкой, опираясь на клюку, медленно подошел к односельчанам и перекрестился.
Священник открыл потертый требник и начал монотонно читать печальные строки панихиды. Селяне стояли, чуть склонив головы.
— Во блаженном успении вечный покой подай, Господи, рабу твоему новопреставленному…
Все, кто стоял на кладбище, перекрестились.
— …в месте злачном, месте покойном и сотвори ему вечную па-а-мять…
— продолжал тянуть священник.
Закончив скорбный обряд, священник благословил пришедших на кладбище и, развернувшись, не торопясь пошел прочь, не дожидаясь, пока гроб опустят в могилу. Старик в полушубке вернулся к лошади и принес вожжи. Те же четверо, что несли гроб от телеги к могиле, принялись за дело.
— А почему гроб-то закрытый? — спросил сторож.
— Говорят, ему голову отсекли… — тихо сказал один из мужичков. — На второй день, как преставился.
— Говорят… — сказал второй.
— Вона как… — подивился сторож.
— Да что голову-то, — вмешался третий, — его только осиновым колом убить можно.
— Он, чай, не упырь, что его колом-то протыкать, — возразил второй мужик.
— А кто же он? — спросил сторож.
— А Бог его знает, — ответил второй. — Родился здесь, в гимназию в волость уехал. Писатель, говорят, был известный. В Петербурге даже жил. А боле ничего не известно. Воля его последняя была, чтоб на родине похоронили.
Гроб, опоясанный вожжами, приподняли. На какое-то время он завис над ямой, покачиваясь на вожжах, а затем медленно стал опускаться вниз.
На соседнем холме, более высоком, чем тот, на котором находилось кладбище, появилась маленькая одинокая фигурка. Она остановилась на несколько секунд, а затем стала спускаться вниз по склону. Люди на кладбище невольно отвлеклись от своего печального занятия и взглянули на холм. Вскоре стало видно, что это мальчик лет пятнадцати. По мере того как он приближался, становилось все очевиднее, что это не местный ребенок, и одет он был странно. Штаны у мальчика были из непонятной синей ткани, похожей на грубое сукно, обрезанные чуть выше колен. Рубаха на нем была с рукавами, не доходившими до локтя, на голове лежал странный гребень и прижимал к ушам два больших пятака.
От пятаков тянулись две веревки, которые на груди были связаны в одну и снизу уходили под рубаху. На плече у отрока висела странного вида торба.
Все замерли от увиденного. Мамаша спрятала своего сына за спину, медленно и неровно перекрестилась.
— Свят-свят-свят… — пробормотал кладбищенский сторож, осеняя себя крестным знамением.
Священник опустил руки с потертым требником. Жители деревушки медленно расступились, освобождая дорогу отроку, который шел точно на священника.
Остановившись перед батюшкой метра за два, Вовка снял наушники, из которых доносились слабые звуки «Шизгары», и повесил их на шею.