Зачарованные
Шрифт:
— Я должен подумать. Пока мне это не совсем ясно.
— А ястреб? Это конкретный враг или просто символ вообще какой-то опасности?
— Думаю, он символизирует все опасности, которые могут грозить в тебе в будущем.
— А первый сон? Ну, тот, который я видела в вигваме, когда парилась. Он что-нибудь значит?
— Ну, это понятно, там ты роза, а я шип. А вот другое растение, рядом с розой, шалфей — наш первенец.
— А та бабочка? Только не говори мне, что это эфемерное созданьице, бездумно порхающее с цветка на цветок,
Он рассмеялся:
— Нет, Нейаки, но это твой особый символ — твои чары, если хочешь, и означает он, что мир и красота войдут в твою жизнь. А еще это говорит о том, что на тропе жизни тебя ждут перемены. Кстати, роза тоже твоя личная эмблема.
— Постой-ка! Я что-то не пойму. И в том и в другом сне ты был шипом, ну ладно, хорошо, ты появляешься и в последний момент защищаешь меня от беды. Но вообще-то, где это слыхано, чтобы гусыня состояла в браке с шипом? И потом, в одном Оде я была гусыней, в другом — розой. Так кто же я на самом деле? Ничего не понимаю.
— Мы не должны толковать то, что являют наши сны, в прямом смысле, да и объяснить все сразу невозможно. Непонятные места сновидений часто проясняются позже, когда пройдет какое-то время, — объяснил он. — Может быть, гусыня символизирует телесное твое естество, а роза означает твою изысканность, красоту и женственность.
— Изысканность? Мою изысканность? — насмешливо проговорила она. — Дорогой мой, это очень любезно с твоей стороны, но твоя интерпретация не кажется мне достоверной. Ничего такого во мне нет и, вероятно, никогда не будет. Но мне приятно, что ты назвал меня красивой, независимо от того, правда, это или нет.
Он не стал спорить с ней, а просто покачал! головой и сказал:
— В один прекрасный день ты увидишь себя! такой, какой вижу тебя я и все остальные. А до той поры я не стану разубеждать тебя и уговаривать! согласиться со мной.
Они вернулись в очистительный вигвам. Серебряный Шип объяснил ей, что теперь, по обычаю, они должны попотеть вместе.
— Не сказала бы, что готова пройти второй круг этого испытания. Я уж и жарилась и парилась. К тому же совсем ослабла, вероятно, потому, что почти ничего не ела.
— Время пройдет быстро, — заверил он ее. — А потом нас ждет угощение, приготовленное для нас Конах, и ты наешься досыта.
— Конах приготовит нам ужин? Ох, Торн! Как хорошо, что ты обо всем позаботился заранее.
— Я вообще очень заботливый муж, — самодовольно проговорил он. — Лучшего мужа никто и пожелать бы себе не мог.
Никки хихикнула и сказала:
— Замечаю, дорогой мой, что ты еще и невероятно скромен.
Серебряный Шип брызнул водой и травяным настоем на горячие камни, и вигвам тотчас заполонило благоуханное облако пара.
— Здесь никто не побеспокоит нас, — заверил он ее. — Сними, если хочешь, рубашку.
Сказав так, он разделся и сел рядом с ней, скрестив ноги и ничуть не стесняясь своей наготы. Никки
Не прошло и десяти минут, как она вновь впала в летаргию почти наркотического свойства. Бисеринки пота покрыли все ее тело. Едва подняв тяжелые веки, она увидела, что бронзовая кожа Серебряного Шипа тоже унизана капельками пота. Томительность желания исподволь прокралось в нее, и Серебряный Шип отозвался на ее неизреченный призыв горячим блеском глаз, мерцающих как ртуть, и признаками возбуждения, которых он и не думал скрывать.
Он протянул руку и провел пальцем по ее груди, отчего на влажной коже остался след. Сосок набух, чем тотчас привлек к себе его внимание. Он склонился над ней и коснулся соска кончиком языка.
Огонь пронизал ее.
— Можем ли мы делать это здесь? — простонала она. — Здесь, теперь, когда мы очищаемся?
— Ритуал завершен. Мы можем делать все, что пожелаем, — ответил Торн глухим от страсти голосом. — А разве ты не желаешь того же, что столь желанно мне?
— Да, я… да… — выдохнула она почти неслышно и больше уже ничего не могла к этому добавить, потому что его рот вновь прикоснулся к ее груди.
Все еще целуя ее грудь, он подался вперед и опрокинул Никки на спину. Руки ее потянулись к его затылку, пальцы зарылись в темных как полночь волосах, и она нежно прижала к себе его голову.
Он не спешил, он ласкал и омывал ее груди и не завершил своего служения этой двойне, пока не угодил ей вполне — упиваясь росой с этих пиков, с этих унизанных перлами холмов, с их бархатных склонов, и из долины, пролегающей между ними. Его руки любовно скользили по ее телу, вновь и вновь исследуя каждый изгиб, каждую линию и впадинку. Он накрыл одну грудь ладонью, изучая ее форму, языком и кончиками пальцев пробуя ее вкус и шелковистую упругость.
— Такая нежная, — пробормотал он. — Такая гладкая. Как влажная глина, готовая отдаться руке гончара.
— Да, — шепнула она в ответ. — Твоей руке. Никки нежно ласкала широкие плечи, затем руки ее скользнули к его груди, обводя рельефные линии мышц, и она втянула в себя воздух, упиваясь его неповторимым мускусным мужским запахом.
— Если бы я была скульптором, мне и за сто лет не удалось бы воссоздать твою великолепную мускулистую красоту. Ты такой сильный, прекрасный, так безукоризненно изваян природой.
Они обожали друг друга глазами, ртами, руками; они подталкивали друг друга к вершине страсти, извиваясь и крутясь, как две скользкие выдры. Войдя в ее тесное, влажное тепло, он застонал от наслаждения. Она встретила его так совершенно, держала его так твердо.
Она выгнулась навстречу ему, приветствуя его неистовые вторжения. Он наполнял ее до краев, и все же она льнула к нему, желая большего. Ее голова откинулась назад, зубы скрипнули, ногти впились ему в спину, она беспомощно прошептала: