Зачем?
Шрифт:
Любовь, например. Ужов привык думать, что он любит свою семью. (О безумной страсти к работе сказано выше.) Что тут думать-то!
Однако вот уже несколько попыток сблизиться с женой в спальне оказались безрезультатными. Нет, он не стал бессильным, нет. Он просто вдруг не смог представить себе вечную любовь с одной-единственной женщиной. Ужов три ночи подряд целовал жену в висок и засыпал в глубинном недоумении. До сих пор он был верным мужем и готовился к безусловной старости, с её понятной немощью, он готовился умереть в один день с Марией, на одной подушке. В делах половой любви он
Изменившаяся схема - а раньше он мог допустить такое лишь в истории науки - сломала и собственную проекцию, и даже экран.
Его жена в отличие от сексуально-упрощённого Ужова была человек и чувственный, и педантичный одновременно. Но теперь на её шее тяжело и необычно висел весь её институт - с загадками века, с Петровичем, с пропавшим грузовиком подопытных мышей, с ожившей Дуней и поседевшими подчинёнными. И - что совсем никуда - с пропавшими изобретателями.
Посему она не обратила внимания на спальные переживания Ивана Ивановича, отложив нежные разборы на потом, и сосредоточилась на сыне. В неубиваемости мужа она убедилась, а вот с Васькой никаких проверок ещё не было и не предвиделось, поскольку просто очень страшно.
"Страшно?
– думала она иногда.
– Что это теперь значит: страшно?" Действительно, чего может бояться человек, заражённый бессмертием? Но по инерции Мария Ионовна, честная мать, продолжала бояться, причем обоих вариантов развития: и если Васька заразился, и если не заразился. Правда, последнее было маловероятно.
Так вот, в любом варианте она не знала, как себя вести дальше. Воспитывать Ваську, покупать книжки, игрушки, вести учёные беседы, предохранять от случайных связей, прятать от армии?
Или: отпустить все вожжи, не шевелить своим материнством, дать полную волю - и смотреть, что получится?
"Я не понимаю, я не знаю..." - шептала она своему отражению в зеркале, стискивая кулаки, зажмуриваясь и сутулясь. Только с отражением и беседовала она теперь по душам. Оно же - безмолвствовало.
Иван Иванович, трудясь над очередной научной статьёй, вдруг отчётливо поймал новшество: темп его сочинительства изменился. Прежде он старался делать от пяти до восьми страниц в день. А сегодня, столь же наполненный мыслями, энергией, рвением, он сделал только две - и выключил компьютер, уверенный, что выполнил суточную норму. Спохватился, перезагрузился - увидел, что ошибся, вознадеялся, что ошибся компьютер, но, перечитав текст, убедился, что да, только две, и больше не хочется. И не можется. Время вдруг размазалось по учёному мозгу, как тёплое масло по свежей рубашке, - нелепым бесформенным пятном: и досадно, и перестирывать лень, поскольку это не обязательно. Рубашка - просто условность.
Ужов никогда не был тюфяком. Пресловутая рассеянность крупных учёных - это не про него. Умел и собраться, и поспорить, и в зубы нахалу, если надо. Крепкий мужик - так редко говорят об учёных мужах, а вот об Ужове говорили. Даже в квартире был порядок, обеспеченный его хозяйственной
Сегодня, поскитавшись по комнатам, Ужов, не выполнивший норму дня, сначала огорчился, потом усмехнулся своему огорчению, после чего позвонил жене в институт и спросил:
– Ну и как?
– Так же, - проинформировала его Мария Ионовна сквозь зубы.
Положив трубку, Ужов подошёл к тому окну, из которого прыгал известной ночью, распахнул створки.
– Ну и как?
– повторил он свой вопрос, адресуясь, очевидно, серому снегу в десятиэтажном отдалении.
День выдался вяло-хмурый, с тупорылыми тучками, с нулевой температурой невкусного воздуха, - ничего живого.
"Интересно, а годков эдак через двести что будет в нашем дворике?" - со скукой подумал Ужов. Тоска неопределённости сдавила сердце учёного, привыкшего к перманентному блаженству.
Он всегда знал: надо сделать дело жизни, осуществить призвание, а затем достойно упокоиться, оставив потомкам собственную языковедческую школу. И успеть посмотреть на внуков, даже, может, понянчить.
Теперь картина бытия изменилась. Калейдоскоп вариантов этого неописуемого бытия вертелся перед воспалённым воображением Ивана Ивановича, а тоска всё круче забирала, и вот она уже у самого горла.
И вдруг осенило: "Ночью надо будет попрыгать в окно! Хоть полетаю немного. Хоть какое-то удовольствие... Вот бабульки разбредутся, детишки уснут, а я прыгну! О! Это хорошая мысль. Надо же. И на Солнце, оказывается, бывают светлые пятна!.."
Принятое решение окрылило Ужова. Появился первый стимул к продолжению новой жизни. "Ведь это же восхитительно: прыгай с десятого этажа сколько влезет! Летай! Репетиция птицы! И не береги меня, моя милиция! И вообще пошли все!.. Молодец, Маня, что заразу в дом притащила! Бесценная ты моя".
Из школы пришёл Васька. Подошёл к отцу, взял за руку:
– Пап, а можно и я с тобой попрыгаю?
Ужова передёрнуло.
– Ты что? Ты как?.. Откуда мысли дурацкие?
– Он закрыл окно и проверил все шпингалеты. Крепкие, хорошо.
– Объясняю, - спокойно сказал сын, не выпуская отцовской руки.
– Если ты можешь прыгать в окно, значит, ты можешь ещё сколько хочешь детей родить. Мама-то ведь тоже всё такое может... И других родить, и меня клонировать. А, пап?
– Да какая разница, кто что может!..
– возмутился Иван Иванович.
– Про клонирование вообще забудь! Ты понимаешь, что нельзя...
– ...не понимаю, - решительно перебил Васька.
– Я могу хоть сейчас доказать тебе, что я тоже заразился.
– Каким образом?
– Меня в школе соседка по парте, Муська, уколола циркулем, а кровь сразу остановилась...
– Ерунда. Просто хорошая свертываемость. Недоказательно.
– Пап, она меня сильно уколола! Специально. В ладонь. Она вообще с приветом. Может кнопки на стул положить кому угодно.
– Ты с самого детства - вполне здоровый ребёнок. Ты не плакал по ночам, не боялся прививок. Что тебе какой-то циркуль!
– Пап, я потом пошел в медпункт и нарочно показал медсестре руку. Попросил йодом смазать. Она меня выпроводила и обозвала симулянтом.