Зачем?
Шрифт:
– Да, конечно, только дочка сказала, что пусть машину заменят, а то она не сможет спокойно ездить... Крысиное сиденье там.
– Заменили мерина?
– ехидно осведомилась Ужова.
– Конечно. Муж Зиночку любит. Я взял Петровича сюда, вы уж простите, а он взял да и умер, - завершил повествование завхоз.
– Когда это было?
– спросила Ужова.
– Взял после свадьбы, две недели назад, а умер - не знаю...
– Сюда - экспертов! Срочно определить, когда умер Петрович и почему, - распорядилась Ужова.
– А ты, Дуня, пойди руки помой хорошенько...
–
– тихо отозвалась Дуня.
– Поздно, - заметила Ужова, не замечая квадратных глаз Аристарха Удодовича.
– Господа эксперты! Вот крыса. Бесконтрольно жила в нашем институте - и скончалась, как видите!
– Ужова торжественно возвысила голос.
– Мария Ионовна, - осторожно заметил молоденький эксперт Дима, сидевший ближе всех к Петровичу, - она жива...
– Как жива?!
– Так, жива. Крыса почему-то задышала. Только что. Она скорее всего просто спала.
– Не может быть!
– упавшим голосом сказала Ужова.
– Конечно. Однако дышит...
– повторил эксперт Дима.
– А нельзя ли Петровича опять умертвить?
– спросила Ужова.
– Руками? Током? Отравой?
– странными голосами наперебой стали спрашивать ее эксперты.
– Мясорубкой, - определённо и жестко ответила Ужова.
– Хорошо, Марионна, - сказали эксперты, вставая.
– Мы скоро будем...
– Только очень мелко, ладно?
– попросила она.
– Да, да, конечно, - ответил хор экспертов, протискиваясь в дверь скопом.
– Ты что-нибудь понимаешь?
– спрашивали у Димы коллеги.
– Я верующий, - непонятно отвечал Дима.
– А она что-то пронюхала. Это плохо.
Через час учёные вернулись в начальственный кабинет и положили на стол перед Ужовой: во-первых, кассеты с видео- и фоторепортажем о некорректном эксперименте; во-вторых, живого и невредимого Петровича лично, пребывавшего в чудесном расположении духа и тела. Крыска побегала по столу Ужовой, обнюхала канцпринадлежности и села за компьютер, будто собиралась попечатать. Села! На задние лапки, а передние положила на клавиши. Крыска очевидно чувствовала себя свадебным подарком.
На фотографиях была изображена чудовищная экзекуция.
Берут жизнерадостного Петровича, включают электрическую мясорубку, делают мрачное дело, а после ещё и взбивают получившийся фарш миксером. Ждут минут пять.
Кусочечки сползаются, Петрович отряхивается, сверкая глазёнками во все стороны, будто ищет утраченный "мерседес".
Эксперимент окончен. Два повтора. Тот же результат.
Ужова подняла глаза на сотрудников. На их поседевшие шевелюры.
– Марионна, - сказали они все почти одновременно, - разрешите нам перейти на другую работу. Вот заявления...
Все участники эксперимента положили на её стол бумаги.
– Нет, ребята, - ответила Ужова, - теперь уже нельзя. Порвите ваши заявления на мелкие части, слушайте меня внимательно и не дёргайтесь.
Ужов-старший сидел дома и писал
Он любил слова более нежно, чем мать - новорождённое дитя. Слова были его Богом.
Первая глава Святого Благовествования от Иоанна звучала в душе учёного в особой тональности. Само слово - слово - неизменно вызывало ликующие гимнические аккорды в душе Ужова, а от таких сочетаний, как языковые семьи, он почти левитировал. И летал высоко за облаками. Смысл собственной жизни давно и окончательно был им выявлен.
Однако - случилось то, что случилось.
На днях в университете студент Петров спросил преподавателя:
– В начале было Слово, Иван Иванович? А какое? Бог? Я не понимаю, как это: и Слово - Бог, и было - у Бога?
– Вы, Петров, учитесь усерднее, а то пропускаете много. Продолжим, коллеги! Сегодня мы поговорим о праязыке, о теории Августа Шлейхера, а также...
Аудитория удивилась: профессор Ужов никогда не выговаривал своим питомцам. Даже троек не ставил. Он словно боялся обидеть детей, отпугнуть от света, испускаемого, с его точки зрения, всеми словами вообще. Сияние и красота связей между буквами, звуками, знаками препинания, новыми значениями старых слов, даже мат и самые корявые неологизмы, - всё было для Ужова свидетельством бессмертия духа и даже человечества. Упоение, с коим он вещал перед любой аудиторией - будь то студенты, либо сын Вася, либо дворовая сука Жучка, - было трудно с чем-либо сравнить. Это было упоение в кубе, нет-нет, скорее, в десятой или даже двадцатой степени, если можно так выразиться; надеюсь, математики меня поймут.
Слова сладостный стон - одно это вертелось на языке у его жены, когда она случайно попадалась под руку Ужову, желавшему поговорить с кем-нибудь о русском языке. Об испанском. О суахили, японском, венгерском, датском, прочих и многих, - профессор был, естественно, удивительный полиглот.
И вот вдруг Ужов, можно сказать, отшил студента Петрова, не вдаваясь в объяснения. Невероятно.
На перемене Петров, не робкого десятка, подошёл к учителю и спросил, в чём дело.
– Видите ли...
– смутился Ужов, краснея ушами, - я не хотел бы сегодня говорить о Боге. А вы поставили слишком прямой вопрос.
– Вы всегда советовали нам задавать вам прямые вопросы, Иван Иванович. И что там у вас вдруг с Богом?
– Да, конечно, советовал...
– Профессор уронил карандаш, а студенту Петрову показалось, что уронено специально, чтобы прервать беседу.
Ужов чувствовал себя скверно. С того вечера, когда Мария рассказала ему о заражении бессмертием, а он для проверки шагнул в окно собственной спальни, шлёпнулся, поднялся, отряхнулся и вернулся на свой десятый этаж без каких-либо повреждений тела, - с того вечера мир ценностей учёного сдвинулся и поплыл, но куда - сказать было пока невозможно.