Заговор Ван Гога
Шрифт:
– Получается, он помогал Штоку бежать? Чтобы потом, как выясняется, сын штандартенфюрера начал за мной охотиться? Надо же, какой закрученный сюжет…
– А ты погоди-ка язвить, – продолжил Хенсон. – Судя по архивным данным, Мейера подобрали американские пехотинцы. Отправили на санобработку, вещи – в вошебойку, дали новую одежду… Отсюда вопрос: мог ли он носить с собой Ван Гога? Да так, чтобы никто этого не заметил? Он, наверное, где-то его спрятал. Может, даже в особняке Турна. В пятьдесят пятом, сразу после получения американского гражданства, он опустошил свой банковский счет, чтобы купить авиабилет в Европу. Своего рода турне. Думаю, именно тогда он прихватил с собой полотно и контрабандой протащил его в
– «Возможно, наверное, мне кажется»!.. Тьфу! Что вообще это доказывает? Да ничего. Если Шток не знал, что картина у Мейера, то зачем он послал за ней своего сына?
Хенсон улыбнулся.
– Вот тут-то начинается самое интересное. В шестьдесят шестом, когда Иммиграционное бюро начало расследование прошлого твоего отца, подозревая, что под его именем скрывается Стефан Мейербер, группа Визенталя направила к нему молодого оперативника. Его задачей было уговорить Мейера во всем признаться, очистить свою совесть, а заодно помочь им разыскать других военных преступников. И разумеется, в открытую рассказать всю историю, чтобы никто и никогда не забыл, что творилось в Третьем рейхе.
– И?
– Он напрочь отрицал, что его зовут Мейербер, и даже пытался угрожать оперативнику: дескать, он отлично понимает, что у того на уме. – Хенсон помолчал. – Молодой человек продолжал давить, однако Мейер уперся и заявил, что ему сказать нечего.
– Доносчик бросил доносить? Предавать свой народ для него в порядке вещей, а вот выдавать бежавших нацистов нельзя? Думаю, он просто решил спасти свою шкуру по какой-то иной причине. И ты мне сейчас ее назовешь, да?
– Может, он так поступил потому, что твоя мать его оставила. Наверное, он понимал, что рассказы только усугубят его вину.
– «Наверное», «наверное»… – проворчала Эсфирь.
– А может, чтобы уберечь вас обеих от Штока и ему подобных.
– Мартин, в это как-то с трудом верится.
– А хочешь узнать, что я сам об этом думаю?
Эсфирь помотала головой.
– Я уже добрую сотню сценариев прокрутила. С чего ты взял, что твоя теория окажется лучше? Вези меня в аэропорт.
– Он не был моим отцом, – настаивал Хенсон. – Мне все равно, военный ли он преступник или нет. Вот почему я могу рассуждать об этом гораздо спокойнее. И яснее. – Он сложил руки на груди и откинулся на спинку. Сделал глубокий вдох и заговорил чуть ли не шепотом: – И между прочим, у меня больше фактов, чем ты думаешь.
Наступила тишина. Мимо машины промчался трескучий мопед.
– Факты? – спросила Эсфирь.
– Готова слушать?
– Да, но соглашаться с твоими выводами не обязана. У тебя до сих пор есть мотив. Хочешь меня завербовать.
– Поверь мне, команда так или иначе будет собрана. С тобой или без тебя. Верховный суд США открыл двери для разбирательств в отношении похищенных сокровищ искусства других стран. За последние годы появилось множество новых Яковов Минских и их семей. Речь идет о целой массе украденных ценностей… Ну, будешь меня слушать или нет?
Девушка пренебрежительно махнула рукой.
– Только не задерживай. Мне еще на самолет надо.
– Хорошо. Итак, во-первых, Ван Гог семейства Минских. Тут все просто. Сначала картину забрал Мейербер. Она ушла на север, когда операция «Наковальня» выбила немцев из Южной Франции. Каким-то образом Мейер наложил на нее руки и позднее перевез в Чикаго. Но вот чего ты не приняла во внимание, так это квалификацию Турна. Со своим опытом работы он вполне мог догадываться о существовании этого полотна. Впрочем, он
Позднее он вспомнил ту особенность насчет руки. Сделал несколько международных звонков из гостиницы, пытаясь отыскать кое-какие детали, которые ему помнились из письма Ван Гога. Письмо это находилось в частных руках, и он нашел его только после возвращения в Европу. Он-то думал, что письмо было адресовано Тео, брату Винсента, или же наоборот. Оказалось, впрочем, что его написал доктор Гаше, еще один человек, подружившийся с Ван Гогом. К примеру, имеется парочка портретов этого врача, причем один из них установил аукционный рекорд. Гаше сам баловался живописью и, возможно, даже пытался подражать Винсенту. В конечном итоге Турн вспомнил одно место из письма, которое Гаше написал своему кузену. В нем упоминалось, что Винсент чрезвычайно увлекся какой-то восточной религией, постоянно о ней толковал и даже собирался «подкорректировать» все свои работы, чтобы отразить в них эту самую религию. Возможно, что на Винсента в ту пору нашел его очередной бзик и он переделал всего-то парочку полотен, после чего его настроение опять изменилось. Впрочем, готов поставить сто к одному, что эксперты еще займутся более тщательным анализом его картин того периода. Жолие показывал мне кое-какие автопортреты, где Ван Гог изображал себя в образе японского монаха.
В письме Гаше имелась одна крошечная деталь, но Турн отлично ее помнил. С таким тщеславием, как у него, наш почтенный старец тут же увидел шанс возвыситься среди специалистов. К моменту окончания экспертизы, когда все согласятся, что портрет подлинный, он готовил блестящую кульминацию: достанет из кармана письменное свидетельство, которое устранит все сомнения и подтвердит его способность распознавать настоящего Ван Гога с первого взгляда.
Ты можешь спросить: почему же он столь неожиданно исчез? Да просто собирал деньги, чтобы выкупить это письмо. И тогда он – и только он один! – смог бы представить его экспертам. Однако бельгиец, владелец письма, был далеко не простак. Он увидел, что Турн крайне в нем заинтересован, и отказался заключать сделку, пока тот не объяснит ему, в чем тут дело.
– Все же поведение Турна для меня во многом остается загадкой, – прокомментировала Эсфирь.
– В смысле, почему он вернулся в свой загородный особняк в компании Штока? Он понял, что картина Минского уже была, можно сказать, в его руках во время войны, да только он о ней не знал. Если бы комиссия продолжила поиски происхождения полотна, то на свет могли выплыть его старые связи с нацистами, и тогда бы он потерял все. Его могли обвинить, что он идентифицировал Ван Гога Минского, потому что знал эту картину со времен войны, что у него рыльце в пушку. Вот он и решил побыстрее переправить за границу свою коллекцию, которая и явилась бы доказательством его участия в разграблении ценностей. Он планировал присоединиться к Штоку в Южной Америке. Думаю даже, он был готов бросить все остальное, исключая Ван Гога из музея «Де Грут».
Эсфирь поморгала.
– Все это очень хорошо, но есть одна неувязочка. Если он не знал о существовании Ван Гога Минского, которого украл мой отец, то зачем посылать за ним Штока в Чикаго?
– Да, очень интересный вопрос. – Хенсон довольно усмехнулся и сложил на руки груди.
– Список! – воскликнула Эсфирь.
– Вот именно.
Когда Манфред Шток повстречал их на дороге, то потребовал какой-то список. В последовавшей суматохе они про него попросту забыли.
– Я так и не поняла, что он имел в виду, – сказала Эсфирь. – А потом времени не было.