Загул
Шрифт:
После нескольких дорожных толчков дядька в салоне перестает храпеть. Он открывает глаза, вперивает их в Нефедова и, чуть погодя, протягивает широкую ладонь:
– Здорово, кореш!
– Ой! – (от его пожатия хрустят кости).
– За что тебя взяли?
– Ни за что, – вздыхает Игорь. – Просто гулял.
– Ага! Вот и я погулял тоже…
Дядька придвигается ближе, обдавая Игоря густым перегаром.
– Я, брат, сам из Норильска; шахтеры мы… А у них тут водка – не водка: две по ноль семь махнул – и ни в одном глазу. Ребята надоумили: иди, грят, на рынок, там чача продается, на курином говне настоянная;
– Это дело… – уважительно замечает Нефедов. – И что потом?
Норильчанин чешет в затылке.
– Что потом… Повязали, конечно. Только я тебе так скажу: бардак тут у них повсюду. Возят меня два часа, а куда сдать, не знают. Вытрезвитель закрыт; в горотделе пусто. Все, вишь, по мандарины ушли.
– Так это же хорошо. Если некуда сдать, может быть, нас отпустят?
– Хрен отпустят! – качает головой шахтер. – За так тут ничего не делается. Я просился – они грят: «Червонец». Где я червонец возьму, когда все на чачу извел?
Тем временем пейзаж за окошком рафика приобретает узнаваемые черты. Впереди в придорожном ряду профсоюзных здравниц Нефедов различает уже и свой пансионат… «Пора! – решается он. – Сейчас или никогда…»
– Будьте добры, пожалуйста! – кричит Игорь ментам.
Те оборачиваются:
– Что такой?
Нефедов показывает им десятку. Рафик, вильнув, скрипит тормозами.
– Бабки есть, командир, объявляй амнистию! – обрадованно гудит шахтер.
– Ай-ё!.. – всплескивает руками черноусый. – Если бабки есть, зачем мозги пудришь?
Некоторое время менты рядятся с задержанными, пытаясь истребовать с них вторую десятку, но в итоге сдаются.
– Идите обое, чтоб глаза мой не видел… – и черноусый прибавляет еще несколько слов на родном языке.
Толкая друг друга, Игорь с дядькой вываливаются из рафика. Из кабинного окошка вслед им летит протокол – плод творчества галстучников, разорванный в клочки.
– Свобода, ёшь ее! – в приливе чувств шахтер встряхивает Нефедова за плечи. – Спасибо, братишка, отмазал…
Радость Игоря была бы полнее, если б не выброшенная десятка. Надя о ней рано или поздно спросит…
– Теперь куда? – дядька чешет в затылке. – Может, айда на рынок?
Ну нет! На сегодня с него приключений достаточно. Со всей твердостью, на какую способен, Игорь отказывает шахтеру в компании.
– Ну, смотри… – лицо у дядьки скучнеет. – Тогда, значит, больше не свидимся. Завтра уже я ту-ту… с вещами на электричку.
– Желаю удачи…
Тепло простившись с шахтером, Нефедов бредет к своему пансионату. Там ждет его Надя – ждет, чтобы простить. Они будут есть лаваш с мандаринами. Игорь расскажет Наде о своих приключениях. А через пару дней Нефедовых тоже заберет электричка. Скрипя и пошатываясь, по бровке, по краешку меж гор и моря увезет она их в Россию.
Вокзал
– Что, не успел, профессор?
Как большинство столичных вокзалов, этот был тупикового типа. Термин, конечно, спорный, ведь где одному тупик, там для другого начало. Однако на несколько часов каждую ночь вокзал действительно становился тупиковым в обоих направлениях. Факт, противоречащий логике, но оттого не менее печальный – для всех, кто
С этим фактом сегодня столкнулся Нефедов.
Табло пригородных отправлений светилось зелеными прочерками, а прямо под ним на заплеванном асфальте расположилась компания бомжей. Днем лежавшие неподвижно или бродившие по городу с видом сомнамбул, в этот полночный час бомжи были полны жизни, шутили и далеко вокруг распространяли свой изумительный смрад. Они посматривали на Игоря с ехидцей, подмигивали ему заплывшими глазками и ухмылялись беззубыми ртами, обметанными сизыми запекшимися болячками. Их лица в гематомах всех цветов радуги были самого тупого типа, какой только можно себе представить.
Больше всего бомжей забавлял книжный том, который Нефедов держал под мышкой.
– Твой поезд ушел, профессор! – куражились они. – Сядь с нами, почитай нам на сон грядущий…
Наступило то мертвое время суток, когда железнодорожники меняют электричкам колеса и подсчитывают свои убытки. Днем привокзалье кипело, выделяясь мутным пятном на фоне московских, тоже отнюдь не хрустальных человеческих вод, но теперь, когда спал пассажиропоток, обнажилось его отвратительное дно. Вылезли из ила гады, скользкие, опасные твари, а разная транзитная рыбешка, на беду свою угодившая в ловушку расписания, наоборот, искала места, где спрятаться. Она понабилась в зал ожидания, чтобы там, истребив остатки кислорода, стать жертвой неизбежного массового замора.
Нефедов слонялся по пригородной зоне под ослепшими табло. Он протрезвел достаточно, чтобы уже не привлекать внимания милиции, но еще не настолько, чтобы заинтересовать вокзальных проституток. Шнырявшие там и тут востроглазые жулики тоже не видели в нем своего клиента. Впрочем, Игорь сейчас выглядел таким помятым, что и сам мог сойти за какой-нибудь персонаж здешнего паноптикума. С толстой книгой под мышкой он, например, мог представлять собой образ вокзального дурачка. Однако в душе, конечно, Нефедов имел мало общего с вокзальными резидентами. Отличие было в том, что он не умел, как бомжи и другие, естественно обретаться в безвременье вокзального тупика.
Правда, безвременье это было все же не абсолютным. Так, проходя под часами, висевшими рядом с табло, он всякий раз находил их минутную стрелку в другом положении. Стоило Игорю остановиться, вставала и стрелка, но, если он продолжал движение, часы, пусть и с видимой неохотой, оживали тоже. Значит, хождение его не было бесполезным – Нефедов не только себя таскал по ночному вокзалу, но, действуя в роли маятника, заставлял идти время. Он не сдался часам на милость, не осел кулем, не заснул где-нибудь в грязном углу. Превозмогая похмельную, свинцом огрузившую его усталость, Игорь мужественно приближал наступление утра.
Он верил в то, что рассвет наступит, и оказался прав. Зарю Нефедов встречал, стоя уже на своей, только что объявленной платформе. Еще порожними оставались пути, но их уже можно было проследить глазом – дотуда, где, сплетясь в пучок, рельсы сверкали и брызгали магниевыми искрами, запаленные восходящим солнцем. Еще на шпалах попрыгивали самоуверенные вороны, но они уже что-то чувствовали своими лапками. Приложись они к рельсу, то услышали бы постукивание и протяжный железный скрежет. Дорога давала знать об очередном своем пробуждении.