Заир
Шрифт:
Зачем спрашивать себя, что я намерен делать дальше, - все, что мне следует делать, это наблюдать за Мари, которая идет в нескольких шагах впереди под ручку с Михаилом, будто его возлюбленная. Она не дает ему уйти, но почему же она помогает мне - ведь знает, что встреча с этим юношей может открыть мне местонахождение Эстер?
Пришли. Михаил делает попытку сесть подальше от меня: должно быть, хочет избежать разговора под шумок общего застолья. Весело. Шампанское, водка и икра, я смотрю в меню и с ужасом вижу: только закуски обошлись владельцу книжного магазина почти в тысячу долларов. Идет общий разговор, Михаила
Полчаса беседы, сопровождаемой большим количеством водки, и я замечаю - Михаил уже не так напряжен, как раньше. Он - не в центре внимания, ему ничего не надо говорить: можно посидеть еще немного и уйти. Знаю - он не солгал насчет армянского ресторана, и теперь у меня есть след. Значит, моя жена - по-прежнему в Париже! Я стараюсь быть с ним любезным, стараюсь завоевать его доверие, и вот - первоначальное напряжение исчезает.
Проходит еще час. Михаил смотрит на часы: собирается уходить. Мне надо что-то сделать, причем немедленно. Каждый раз, когда я взглядываю на него, он представляется мне все более и более ничтожным и незначительным, и я все меньше понимаю, как могла Эстер променять меня на человека, который кажется столь далеким от действительности (помнится, она что-то упоминала о его "магических дарованиях"). Мне трудно будет изображать непринужденность, разговаривая с тем, кого считаю своим врагом, но что-то надо сделать.
– Надо бы нам побольше узнать о нашем читателе, пока он еще здесь, - говорю я, и за столом немедля воцаряется тишина.
– Скоро ему уходить, а он так ничего и не рассказал о своей жизни. Чем вы занимаетесь?
Михаилу, хоть он немало выпил, удается собраться.
– Устраиваю встречи в армянском ресторане.
– То есть?
– То есть рассказываю со сцены разные истории. А потом заставляю делать это тех, кто сидит в зале.
– В своих книгах я делаю то же самое.
– Знаю. Именно это и сблизило меня с... Сейчас он еще скажет с кем!
– Вы родились здесь?
– перебивает его Мари, не давая окончить фразу ("... сблизило меня с вашей женой").
– Нет. Я родился в степях Казахстана. Казахстан! Кто осмелится спросить, где это?
– А где это - Казахстан?
– осведомляется кто-то из присутствующих.
Блаженны не боящиеся показать свое незнание.
– Я ждал этого вопроса, - и в глазах Михаила мелькнуло подобие улыбки.
– Через десять минут после того, как я назову свою родину, со мной заговаривают о Пакистане, об Афганистане... Моя страна находится в Центральной Азии. В ней всего 14 миллионов жителей, а площадь во много раз превосходит Францию с ее 60 миллионами.
– Иными словами, там никто не жалуется на скученность, - со смехом замечает мой издатель.
– В течение всего двадцатого столетия там вообще никто не имел права жаловаться ни на что. Во-первых, когда коммунисты отменили частную собственность, все поголовье скота оказалось брошено в степях, и 48, 6 % жителей погибли от голода. Представляете? В 1932-33 годах почти
За столом повисает молчание. Но поскольку трагедии омрачают атмосферу нашего празднества, кто-то из присутствующих пробует заговорить о другом. Однако я требую, чтобы "читатель" продолжал рассказ о своей стране.
– На что похожа степь?
– Это огромные равнины, на которых почти ничего не растет. Разве вы не знаете?
Да знаю, конечно. Просто настал мой черед спросить что-либо для поддержания разговора.
– Я кое-что вспоминаю, - говорит мой издатель.
– Не так давно мне прислали рукопись одного тамошнего писателя. Книга была посвящена ядерным испытаниям в степи.
– На земле нашей страны - кровь, и в душе ее - тоже. Она изменила то, что менять нельзя, и вот уже несколько поколений моего народа расплачиваются за это. Мы умудрились уничтожить целое море. Тут вмешивается Мари:
– Никто не может уничтожить море.
– Я живу на свете двадцать пять лет, и уже на моей памяти воды, существовавшие на протяжении тысячелетий, превратились в пыль. Наши коммунистические правители решили изменить течение рек Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи, чтобы они орошали хлопковые поля. Цели своей они не достигли, но было уже слишком поздно - море исчезло, а возделанная земля стала пустыней. Отсутствие воды привело к изменению климата. Мощнейшие пыльные бури ежегодно приносят по 150 тысяч тонн соли и песка. Пятьдесят миллионов человек в пяти странах пострадали от этого безответственного и необратимого решения советских бюрократов. Оставшаяся вода загрязнена и стала источником всякого рода болезней.
Я отмечал про себя все, что он говорил, - может пригодиться для каких-нибудь лекций. Михаил же продолжал, и я понял, что речь уже не об экологии, а о настоящей трагедии:
– Мне рассказывал дед, что в старину Аральское море называлось Синим из-за цвета воды. Теперь воды там нет вовсе, но люди не хотят оставлять свои дома и перебираться на новое место: они все еще мечтают о волнах, о рыбах, они все еще хранят удочки и снасти и разговаривают о лодках и наживке.
– А насчет ядерных взрывов - это правда?
– допытывался мой издатель.
– Думаю, что все, кто родился в моей стране, знают, что пережила их земля - она вся в крови. Сорок лет подряд наши степи сотрясались от взрывов атомных и водородных бомб, а прекратились испытания лишь в 1989 году, и к этому времени было взорвано 456 зарядов. Из них 116 - в атмосфере, и совокупная сила этих зарядов в две с поло - виной тысячи раз превосходит мощность бомбы, сброшен - ной на японский город Хиросиму во время Второй мировой войны. В результате многие тысячи людей пострадали от радиоактивного заражения и таких его последствий, как рак легких, а многие тысячи детей родились умственно или физически неполноценными - проще говоря, уродами.
Он взглянул на часы:
– Прошу прощения, но мне пора.
Половина из тех, кто сидел за столом, огорчилась - разговор принял новый и интересный оборот. Другая половина была явно обрадована: зачем портить такой веселый вечер трагическими историями?!
Михаил делает общий поклон, а меня обнимает. Но не потому, что испытывает ко мне особо теплые чувства, а чтобы шепнуть на ухо:
– С ней все в порядке. Не беспокойтесь.
***