Заклинатель
Шрифт:
Только после отъезда Роберта, познакомившись с другими сотрудниками «Корпуса мира», Энни поняла, с каким незаурядным человеком свела ее судьба. В большинстве своем те были либо болванами, либо занудами, а иногда совмещали в себе оба эти качества. Один парень с повязкой на голове и с возбужденно блестящими, налитыми кровью глазами утверждал, что уже год не просыхает.
Потом она увидела Роберта в июле следующего года, когда вернулась в Дакар перед отлетом на родину. Здесь жители говорили на другом наречии, оно называлось «уолов», и Роберт на нем уже прилично болтал. Он жил совсем рядом с аэропортом –
Они не виделись семь лет. Энни блестяще училась в Оксфорде, была редактором радикального студенческого журнала и, к зависти друзей, без всяких усилий сильно обгоняла их по английскому языку и литературе. Журналистикой она стала заниматься, потому что эта деятельность вызывала у нее не такое отвращение, как все прочее. Она устроилась на работу в одну из вечерних газет на северо-западе Англии. Мать навестила ее однажды, придя в отчаяние от унылого пейзажа и грязной гостиницы, где жила дочь; вся эта убогость настолько потрясла ее, что она проплакала весь обратный путь в Лондон. Надо сказать, ее можно было понять. Сама Энни терпела этот кошмар целый год, а потом собрала вещички и улетела в Нью-Йорк, и там почти сразу стала работать для «Роллинг стоун» – такая прыть удивила даже ее самое.
Больше всего ей удавались раскованно-смелые литературные портреты знаменитостей, тех, которые обычно жаждали похвал и восхвалений. Ее недоброжелатели – а их хватало – говорили, что скоро никому не захочется быть ее жертвой и она останется без работы, но получилось по-другому. Жертвы валом валили. Казалось, они с какой-то мазохистской страстью только и жаждут, чтобы их «уделала» или, как еще говорили, «похоронила» (это началось еще в Оксфорде) своими ручками Энни Грейвс.
Однажды ей в офис позвонил Роберт. Когда он назвал себя, она даже его сначала не вспомнила.
– Помните «тубаба», приютившего вас как-то вечером в джунглях? – подсказал он.
Они встретились, зашли выпить куда-то по коктейлю. Энни нашла, что за эти годы, что они не виделись, Роберт похорошел. По его словам, он читал все, что она писала. Энни не поленилась проверить – он знал ее статьи лучше ее самой. Роберт работал помощником окружного прокурора и по мере сил помогал кампании Картера. Этого идеалиста переполнял энтузиазм – что было очень симпатично, – но самое главное – он умел ее рассмешить. И еще – он был каким-то надежным. И стригся короче, чем все мужчины, с которыми она встречалась за последние пять лет.
В гардеробе Энни преобладали кожа и английские булавки металлистов, Роберт же носил приличные вельветовые пиджаки и рубашки с воротничками на пуговичках. Нетрадиционность их союза представляла скрытую угрозу для обоих.
В постели – эту фазу отношений они долго откладывали, и Энни ловила себя на том, что втайне страшится сближения, – Роберт неожиданно проявил себя довольно раскованно. Он был гораздо более изобретательным, чем обалдевшие от наркотиков знаменитости, с которыми она спала после приезда в Нью-Йорк. Когда несколько
Энни и на этот раз захватила с собой в поезд работу, но не по обязанности или привычке, а в надежде, что та хоть немного отвлечет ее. Перед ней лежал толстый том – верстка того сочинения, которое, она надеялась, послужит благу нации. Приобретено оно было за огромные деньги у известнейшего седовласого писателя с невыносимым характером. Грейс называла таких литературными шишками. Энни трижды прочла начало романа, но ничего не поняла, не в силах сосредоточиться.
Вскоре по радиотелефону позвонил Роберт. Он уже добрался до больницы. Ничего нового за это время не произошло. Грейс все еще была без сознания.
– Ты хочешь сказать, она в коме? – спросила Энни тоном, не допускающим каких-либо умолчаний.
– Они так не говорят, но, думаю, это именно то состояние.
– Что еще?
Роберт молчал.
– Ради Бога, Роберт! Говори все как есть.
– У нее плохо с ногой. Похоже, по ней проехал грузовик.
У Энни перехватило горло.
– Сейчас врачи решают, что делать. Послушай, Энни, я должен идти туда. Встречу тебя на вокзале.
– Не надо. Оставайся в больнице. Я возьму такси.
– Хорошо. Если будут новости, позвоню. – Он помолчал. – Она справится.
– Конечно. – Энни нажала кнопку и убрала телефон. За окном проносились снежные поля, сверкающие на солнце ослепительной белизной. Энни полезла в сумку за очками, надела их и откинулась на спинку сиденья.
Уже после первого звонка Роберта ее охватило острое чувство вины. Надо было ехать с ними. Это первое, что она сказала Дону Фарлоу, положив трубку. Он был очень мил, обнял, утешал. То, что он говорил, было, в общем-то, правильно:
– Если бы ты поехала, ничего не изменилось бы, Энни. Что ты могла сделать?
– Что-нибудь придумала бы. Не пустила бы ее кататься. Как Роберт мог отпустить ее в такой день?
– День прекрасный. И ты тоже не удержала бы ее дома.
Фарлоу, конечно, был прав, но чувство вины оставалось: дело не только в том, что она не поехала вчера вместе с ними. Это только последняя капля в чаше ее прегрешений перед дочерью за последние тринадцать лет – за годы после рождения Грейс.
Когда Грейс появилась на свет, Энни взяла шестинедельный отпуск и наслаждалась каждой минутой, проведенной с дочерью. Правда, самые трудные заботы легли на плечи няни Эльзы, уроженки Ямайки, которая и по сей день была в их семье тем человеком, на котором все держится.
Как многие честолюбивые представительницы ее поколения, Энни была полна решимости доказать, что материнские заботы и деловую активность вполне можно совмещать. Но, в отличие от других матерей, работавших в газетах и журналах, она не афишировала свое материнство, не спекулировала на нем и упорно отклоняла предложения женских журналов опубликовать ее фотографии с Грейс – в конце концов предлагать перестали. Совсем недавно Грейс, листая один из таких журнальчиков, наткнулась на репортаж о семье известной телеведущей – на снимке красовалась сама ведущая с грудным ребенком.