Законник
Шрифт:
— Разрешите вас поздравить с вашим профессиональным праздником, — поздравлял докладчик аудиторию.
Аудитория хлопала.
С аудиторией Сан Санычу не повезло. В зале большей частью сидели женщины. Молодые. Может быть, ткачихи, может быть, воспитатели дошкольных учреждений. Среди их гладких физиономий и пышных причесок Сан Саныч ощущал себя сухофруктом, случайно попавшим в корзинку с только что собранными наливными яблочками.
— Хочу отметить ваш героический труд на ниве…
«И еще брови, — в свою очередь замечал Сан Саныч. — Брови: один в
Бурные аплодисменты…
Дома ветеран-разведчик сварил манную кашу и, покрошив туда хлеб и поедая все это, думал. По поводу Главы своей администрации. С которым он был лично знаком.
Что ж с ним делать? Выводить на чистую воду и досаживать на оставшиеся от приговора семь лет? Так он уже не Мокроусов. Он уже Петров. Который не может отвечать за деяния рецидивиста Мокроусова. И Мокроусов не может отвечать за Мокроусова, потому что умер. А покойников тащить на пересуд нельзя. Разве только на один — на Страшный. Но до него еще как до всеобщей, по всем статьям и срокам амнистии.
Может, доказать, что Петров не Петров, а Мокроусов, который похоронен много лет назад, но не умер и на основании этого посадить?
Только как доказать? С помощью горячего убеждения, красноречия и страшных, имеющих отношение к ближним родственникам клятв? Или портретного сходства того преступника и этого Главы, которое на первый взгляд уже не очень-то и сходство? Или того круче — эксгумации трупа и сравнения его с живым человеком? Но кого эксгумировать, если покойник не умирал? Скелет из могилы? Если, конечно, он там найдется. Так ведь захороненный мертвец с живым прототипом точно не совпадет. Потому что им не является.
Нет, это не подходит.
Тогда, может быть, сличения фотографий?
Это да. Это документ. И еще отпечатков пальцев, которые не меняются в зависимости от занимаемой должности. Только как подозреваемого притащить на сравнительную экспертизу? Как заставить сдать те пальчики?
Был бы беглый покойник бездомным бомжем, или рядовым отечественным инженером, или доктором каких-нибудь теоретических наук. То есть совершенно бесправным, с точки зрения высокопоставленных связей, гражданином. Тогда его еще можно было бы припереть к тюремной стенке. Но вряд ли это удастся сделать с Главой администрации, у которого полста служек на подхвате и не считано друганов-приятелей в самых высоких, в том числе правоохранительных органах! Тех, которые в обиду его дать могут и не пожелать! И скорее всего, по причине дружбы и общих интересов, не дадут!
Как такого умудриться притащить на допрос или на экспертизу, когда он из-за границы и из запредельно высоких кабинетов не вылазит? Попросить ныне правящего Премьер-министра или мэра в ходе производственного совещания поинтересоваться, не сидел ли их подчиненный лет так десяток назад в колонии особо строгого режима? За убийство двух законопослушных граждан.
— Нет? Честное слово? Честное благородное?
— Конечно, честное! Конечно, благородное! Век воли не видать!
— Ну тогда все обвинения снимаются. Как не имеющие
Впрочем, и об этой малой услуге Премьера с мэром не попросить. Так высоко допрыгивать Сан Саныч не умел, даже когда был в полной физической и должностной силе «важняком». А теперь в гордом звании заслуженного, в масштабах отдельно взятого района, пенсионера — тем более. Теперь он мог только брюзжать и кропать жалобы на нерадивую службу продавцов ближайшего продмага и пьянство в рабочее время и за его счет вызванных им же для ликвидации аварии жэковских сантехников. Впрочем, без надежды на ответ и устранение течи.
А может, действительно — писать. Бумага не человек — все стерпит.
Вот только кому писать?
Лучше бы Президенту страны. Или сразу Генеральному секретарю ООН. Об отдельном должностном лице, как всеобщей экологической угрозе человечеству! На такой высоте у подозреваемого покровителей, наверное, не найдется.
Хорошо бы в ООН. Но на масштабы человечества Глава не тянет. От силы на район. В котором, правда, тоже отдельные представители человечества живут. Его составляющие.
Тогда остается прокурору. Который на то и поставлен, чтобы… Тем более все равно больше некому.
Сан Саныч взял чистый лист бумаги и написал все, что по данному вопросу знает. И в довесок все, что по тому же вопросу думает.
Написал — и… выбросил в мусорное ведро.
Какой прокурор станет заниматься давно сданным в архив делом, когда у него нераскрытых свежих «висячек» полный стол? Тех, за которые вышестоящее начальство чуть не ежеминутно против шерсти гладит. И грозит форменную фуражку вместе с головой отвинтить.
Никакой не станет. Тем более когда подозреваемый — из властей предержащих. Глава администрации целого района! В котором тот прокурор, возможно, и проживает.
Кому нужны лишние высокопоставленные враги?
Никому не нужны!
Кто станет заниматься делом, которое ничего, кроме должностных шишек, не обещает?
Никто не станет…
И значит не станет!
На том аминь и отпущение всех грехов. Подозреваемый оправдан за отсутствием присутствующих доказательств. Дело сдано в архив. Суд отправлен в бессрочный отпуск.
Ну то есть полный аминь! Такой, что дальше ехать некуда.
Сан Саныч доел кашу и лег спать. На спину. И сложил руки на груди. И не переворачивался всю ночь. Из принципа. В виде протеста против существующего на этом свете порядка вещей. Вернее, беспорядка. Вернее, беспредела.
Утром Сан Саныча вызвали в Совет ветеранов. И даже машину к подъезду подали. Наверное, посчитав, что своими ногами три квартала пройти ему уже будет не по силам.
— Зачем вызывают? — поинтересовался ветеран у водителя служебной «Волги».
— А черт его знает. Мне сказали привезти — я и везу. А кого и по какому поводу — не моего ума дело.
В Совете Сан Саныча провели сразу к председателю. И затворили дверь.
— Рад вас видеть, — радостно признался председатель.