Замена
Шрифт:
Я держала руку на кнопке вызова.
Чтобы позвонить по номеру из СМС? Чтобы быстро принять входящий?
Я не знала.
<Ты просидишь до рассвета. Сегодня был твой день, твой выбор. Твой страх. Твоя ложь. Ты можешь обманывать других, можешь – себя. Ты все можешь, просто не всегда это так очевидно. Ты едва понимаешь, куда шагнула, но почти наверняка твое сердце ускорилось: не от боли – от чего-то более сильного. На стекле влага сменится инеем, иней – утренней серостью, а потом, если не врет прогноз, на него ляжет кровавый блик.
Всего лишь солнце.
17 окт. doc
Сотру это, уже когда проснусь, окей?>
13: Начало игры
Джоан Малкольм вышла из общежития, осмотрелась. Ей нравился этот сон. Она изучала все и сразу: погоду, не доброшенный до урны окурок, крупные капли, свисающие с лавки. Она рассматривала, как блестела брусчатка в парке – еще не льдом, но уже не водой. На востоке, невидимый за деревьями, занимался рассвет, и откуда-то из-под крыши в лужу упала капля – метрах в пяти от замершей Малкольм.
Перед учительским жилым корпусом стояла плотная, почти осязаемая тишина.
– Витглиц, выходи, – потребовала доктор.
Голос потерялся среди помертвевших под утро окон. Джоан понимала две вещи: во-первых, она спит, и это не только ее сновидение – во-вторых. Был еще третий вывод – о том, чей сон она разделяет, – но умозаключение было слишком очевидным, чтобы считать его выводом. Потому что – утро, потому что – тишина. Потому что – покой.
Разум существа, носящего имя «Кристиан Келсо», был бесконечно далек от таких снов.
– Витглиц, я жду, – Джоан утопила в тишине еще три слова. Прислушалась, покачалась с пятки на носок, с носка – на пятку.
– Если ты пришла просто полюбоваться, то проваливай к черту. Я хочу спокойно доспать.
Тишина. Малкольм подошла к лавке и провела ладонью по дереву: мокро, холодно. Она уселась и запрокинула голову, рассматривая окна общежития. Ей вдруг понравился этот сон. Она давно разучилась пугаться чужого вторжения, отвыкла нервничать – даже умирать во снах отвыкла.
«А еще я больше не получаю удовольствие от сновидений», – удивленно подумала Джоан и поняла, что это ее собственная мысль – не подделанная, не наведенная.
– Знаешь, Витглиц, я сплю от полутора до двух часов. Дольше не могу. И не хочу.
Утро молчало, и Малкольм едва заметно улыбнулась: она все же добилась ответа. Пусть и такого своеобразного. Улыбнулась – и продолжила:
– Сон – это когда ты уязвим. В Вест-Пойнте этому неплохо учили. И в Дэнсгейте. Так что когда ко мне приперся этот белый скот, я была готова.
Малкольм ждала, что упоминание о Кристиане как-то переменит это утро, сделает все не так – и не дождалась. Мир был спокоен, тих, только остановившийся за парком рассвет предательски выдавал сновидение. Солнце никуда не торопилось, и с каждой секундой утро обретало новый штрих неестественности: слишком замылен туманом учебный корпус, ветви не могут так застыть, а тени не должны плестись беспорядочной вязью.
Джоан встала.
– Витглиц, я ухожу. И на всякий случай…
Она выхватила оружие и выстрелила.
– …Не люблю, когда вламываются без приглашения, – закончила Джоан. – До скорого.
Я открыла глаза и поняла, что держу руку на груди. Во сне там появилась дымная рана – болезненная, огромная, смертельная. Глупая.
За окном серело. На стекле среди инея лежал кровавый блик.
«Она меня ранила».
Я стояла под душем и подводила итоги – немногочисленные, но пугающие. Джоан Малкольм легко впустила меня в себя даже на таком расстоянии. Внутри поначалу обнаружилась только серая душная пустота, длинные коридоры, выложенные плиткой. Я шла, подчиняясь поворотам, лестничным пролетам, врастала в странную архитектуру – в серый кафель, в бесконечные переходы.
Потом я устала и прошла сквозь стену – в еще один коридор.
Под полом коридор оказался точно таким же, только заканчивался не поворотом, а лестничным пролетом. Этажом выше, этажом ниже – все одно: серый кафель, спертый воздух. Помещения не могли соседствовать под такими углами, их не могло быть столько в разуме одного-единственного человека.
Потом мне стало страшно: я будто попала внутрь полотна Дали, в литографию Эшера. И невидимый художник продолжал работать над холстами.
Я открыла глаза – уже у себя в ванной, под струями обжигающего душа. Перед глазами была обычная бело-зеленая плитка, запотевшая, знакомая и совсем не страшная. Там, во сне, я могла бы уничтожить Джоан изнутри, наполнив все коридоры собой, но никогда не смогла бы добраться до глубин ее микрокосма. А потом был разговор в парке – совершенно невозможный разговор с образом Малкольм.
«Все просто: она согласилась встретиться, а когда ей надоело – схлопнула свой сон».
Я положила руку на грудь. Казалось, что дыра, проделанная выстрелом Джоан, все еще там. Мне было больно, онемевшие ноги плохо слушались, но все отступало далеко-далеко. Попытка понять Джоан закончилась… Странно.
Вместо ответов я обнаружила чудовище.
С гор спускалась зима. Она приходила из-за облаков, ее день ото дня становилось все больше: в ущельях, в промороженных тучах, в запоздалых рассветах. Она копила силы, чтобы ударить всем весом – пока всего лишь копила. Истекал звоном Шпиль, микроволновой барьер, чувствительный к переменам температуры и влажности, настраивали дважды в сутки. А ученики прекращали смотреть в окна – и в последнем таилось особенное чудо.
Интересно наблюдать за переодеванием сверстниц. Противно – когда переодевается мир.
– Куарэ вчера дал, – уважительно сказал Ю Джин Ким. – Дал так дал.
– Напился и пошел спать, – ответила Майя. Она пожала плечами, обводя учительскую взглядом. Взгляд искал единомышленников. – Тоже мне, герой.
– Умгу, – отозвался Митников. – Вот если бы он утащил с собой одну кураторшу – тогда да-а. Герой бы был.
Ю оглянулся, загоготал и ткнул кулаком в плечо Константина: