Замена
Шрифт:
…Я проснулась до восхода солнца и долго пыталась понять, что со мной. Я встала, доделала план урока, обулась и вышла на улицу, набросив пальто поверх халата. Парк молчал, и какая-то прозрачная нота билась у меня в виске. В грязно-серый пейзаж кто-то вплел тончайшую нить хрусталя, пахло сыростью и прелой листвой, и я уже все поняла и, спотыкаясь, почти побежала за камерой.
– В то утро я проснулась без боли.
– Странный снимок, – невпопад кивнул Куарэ. – Но очень красивый.
«Он меня нашел, он
– Куда вы сейчас? – спросила я.
– Домой собирался…
Я чувствовала себя странно, затылок жгло от потустороннего взгляда, который искал меня – с ленцой, не прилагая усилий, – но искал. Все станет только хуже – я это прекрасно понимала, но мне расхотелось прятаться от себя и от других.
Почти тепло. Почти уютно.
– Вас… Проводить? – спросил он наконец. – Можно?
Куарэ был удивлен, растерян и рад. Я кивнула:
– Это недолго.
– Нет, что вы! Я рад! – заторопился он. – Может, вам помочь? Что-нибудь забрать из кабинета? Какие-нибудь ужасные пачки тестов?
Он развел руки, показывая, какие, по его мнению, у меня там пачки. Он улыбался.
«Считает, что мне просто понадобился носильщик».
– Нет. Я не потому вас позвала.
Куарэ отвел взгляд – на какую-то секунду.
– Я просто пошутил, Витглиц, – хмуро сказал он. – Где вас подождать?
«Почти тепло, – вспомнила я. – Почти уютно. Он подумал, что я подумала, что он подумал. Глупо как».
Это не глупо, возразила я себе. Это отношения.
– Просто идите со мной. Пожалуйста, – добавила я.
Разочарование ворошилось в груди, разочарование и страх: мне тяжело с ним рядом. Мы шли по опустевшему коридору, мягко стучала моя трость, и звонко, почти по-женски, цокали каблуки Куарэ.
– Что-то идет не так, Витглиц, – будничным тоном сказал он вдруг. – Все катится в пропасть. Верно?
Он шел рядом – невозможно точный и неловкий – и говорил о том, что терзало меня последние дни. Анатоль ощущал то же самое, и когда ветер дохнул мне в лицо одновременно со скрипом двери, я приняла это слово.
«Пропасть».
Редкие фонари в парке светились среди голых ветвей, блестели искры брусчатки – то ли сам камень, то ли влага на нем. Куарэ поежился, подбросил плечом ремень своей сумки.
– Я нашел… Разные слухи о закрытии лиссабонского лицея. В интернете писали, что продажу его бывших зданий отсрочили.
Тема была странной и – удивительно подходящей под настроение.
«Закрытие лицея».
– Почему?
– Невозможно сказать точно. Но на фоне прочей шелухи эта новость была настоящей. Все остальное – ну, как бы вам объяснить…
Куарэ пощелкал пальцами. В перчатке звук получился глухим.
– …Вот вы же узнаете отредактированный снимок?
В фотографии все не так просто, как он думал. Особенно когда появилось такое количество качественных графических редакторов.
– Наверное.
Я ответила осторожно, но он все понял.
– М-м,
Мы помолчали. Под ногами хрустело, дышать было больно: наверное, вечер все же принес собой мороз. Анатоль выдохнул пар и снова заговорил:
– Все очень правильно: все эти открытые письма с благодарностями, ответы чиновников, все эти твиты и блоги переведенных учителей. В одной из записей кто-то разместил фото с выпускного, там в кадр попала бутылка явно не газировки. Представляете, появилась реакция какого-то чинуши из департамента образования, который твитнул насчет разврата. Пошли ретвиты, обсуждения… Это даже не отредактированный снимок. Это коллаж, понимаете?
– Понимаю, – сказала я, чувствуя, как холод пробирается к животу. – Коллаж из симулякров.
– Симулякры, – повторил Анатоль. – Пустые знаки. Подходит, Витглиц. Снова подходит.
«Снова», – подумала я. Да, снова: у нас уже есть общие слова и, как и подобает словесникам, – слова умные. Понимание ненадолго отогрело меня, отвлекло.
– Все новости насчет закрытия лицея – пустые, – скучно сказал он. – Все написано хитро, но пусто.
Такие «пустые» истории придумывает СБ: записи в живом журнале, свежие фото на хостингах снимков, недолгие сеансы общения в чатах. И мне очень не нравилась аналогия между лицеем и Ангелом, которого мягко вычеркивают из истории.
Стало тоскливо, и уже показалась впереди освещенная дверь моего дома, у которой поджидали неизбежные слова.
«Доброй ночи, Витглиц.
«Доброй ночи, Куарэ».
Скрипучий парк, щемящая тема, словно где-то за домом таилась та самая пропасть. Или, если точнее, прямо за дверью. Мы шли все медленнее – мы оба. Ему тоже не хотелось уходить, и в каждом слове Анатоля я слышала отголосок своего сегодняшнего дня.
– Витглиц. Я вас обидел чем-то? Скажите, пожалуйста.
Свет над моей дверью истекал мягким звоном – сверху, из-под козырька, и я не видела глаз Куарэ. Я подошла ближе: почему-то казалось очень важно увидеть, как он на меня смотрит.
По версии, известной Мовчан, – официальной версии – я с ним спала.
«И не отказалась бы, чтобы это стало правдой».
Спустя несколько суток после Кристиана.
«Я гадкая? Нет. Я больна».
Ладони было очень удобно на его щеке, а потом он положил руку поверх моей – и все исчезло.
Я шла сквозь пустоту, и подо мной ткалось что-то твердое, какая-то идея поверхности, – что-то, по чему можно идти. Что было вокруг? Неважно. Например, что-то серое. Одновременно с мыслью стало слышно шуршание – мои шаги, серый цвет пустоты принесли звуки.
Страх остался далеко, а здесь оказалось всего лишь пусто.
Здесь?
Я осмотрелась, пытаясь понять, где я. Это не походило на персонапрессивный удар, значит, я не в личности Куарэ: ни коридоров, ни образов, ни света, ни тьмы. Просто ничто, которому я дала звучание и цвет.