Записки провинциала
Шрифт:
Тут я сжалился.
– Пустите меня, мадамочка, в халупу вашу. Боюсь, что вы, моя симпатичная, влопались.
Вел себя, как демон.
– Не знаю, про какую вы говорите такую службу? Какая может быть служба, если у вашего Коли отпечатки пальцев в Мууре лежат!
Катя хлебает слезы.
– Так он что? Вор?
– Ошибаетесь! Марвихер!
Заревела Катя. Вынимает Катя-Китти-Кет платком слезы из глаза. А я план провожу.
– Как старый знакомый вашего супруга рекомендую осторожность.
– Что
Вот поросенок дамский! Седьмой этаж ей не нравится! Убедил пока молчать и обещал прийти еще раз в отсутствие мифического ворюги-язвы Николая.
Дура девчонка страшная.
– Катя, – говорю я в третье свиданье, – где живет ваша мама? В Брянске? Очень хорошо! Деньги у нее, Китти, есть? Ну, так обручальное продадите, все равно его ваш Колюша сопрет. И поезжайте-ка домой, пока все не раскрылось. А то и его посадят, и вам не поверят. Вы, скажут, пособница! Вы, скажут, Кет, а он – кот. Хорошо вам будет?
– А как же брак, – плачет Катя. – Он не захочет.
– Еще бы захотел. Он даже знать не должен. Заочно разведитесь. Это в Брянске два рубля стоит.
И вы-про-во-дил я ее в два дня. Чистейшая работа.
Дивная работа. Когда от моего благодетеля сбежала жена, я ринулся его утешать.
Пока он плакал, я живо занял старое место в углу и начал:
– Коля, ты это брось. Они все такие. Поиграют нами, а потом кидают. Брось, Коля, это слабосильное сословие, ходи лучше на службу аккуратно.
Коля поднял к потолку мокрую переносицу и застонал:
– Что ж, старый друг, переезжай ко мне обратно. Переедешь, а? Не покинешь Колю?
– Ну как, – говорю, – ты мог подумать? Я уже здесь и завтра пропишусь.
Вот. Термолитового дома не строил. А комната есть. Они, эти 200 000 разве строили? Они тоже хитрые.
Весна
Не то огромного масштаба примус гудит, не то падает дождь, но, одним словом, полный весенний переполох. Воробьи в жмурки играют, а в одном магазинчике уже написано:
Вошел и написанное потребовал. А в магазине что-то крутят. – Вам, – спрашивают, – какие? Штучные?
– Вы мне не крутите, – отвечаю. – Не штучные, а брючные!
– Как хотите, – говорят. – Мы только поинтересовались, потому что штучными называются те, которые в полоску.
Показали. Но у меня в голове весна колесом ходит, и я отверг, дерюга! Мне поинтеллигентнее!
Показали.
– Дерюга! – говорю.
Они обижаются:
– Простите, но у нас – на полное подобие «Мюр-Мерилиза», а вы такие шарлатанские слова.
А
– Подлизу вижу, а Муура на него не хватает.
Заварилась крутая каша. Уже подплывает милицейский тип и по просьбе Муур-Подлизы берет меня за руку.
– Стыдно, – говорю я ему в восторге, – сами вы еще поросенок, а смушковый берет на голове носите! Почему, морда, не встречаешь весну в штанах И. Лапидуса?
Тип только пуговицами заблескотал и сразу сделался официальный.
– Нам, – говорит, – такого приказа не вышло. Вы за это пострадаете и весну не в штанах встретите, а в строжайшей изоляции. Извозчик, в 146-е отделение!
– Позвольте, – умоляю, – сделать заявление. Я, может быть, от одного воздуха пьяный!
– Смотря где дышали, – смеется тип в пуговицах.
Вот и все. Небеса на дыбах ходят, тротуары блестят, как сапоги, воробьи кричат «дыр-ды-ра», а меня везут в 146-е отделение на верный протокол.
До чего человеку опасно весной по улице ходить!
Беспризорные
Ветер кроет с трех сторон. Сугробы лежат крепостным валом. Метель рвет и крутит снежным пухом и прахом. Улица мертвеет.
Мимо окаменевших извозчиков бредет закутанная в невообразимое барахло (семь дыр с заплатками) маленькая фигурка.
Днем фигурка бегала и отчаянно защищала свою крошечную жизнь – выпрашивала копейки у прохожих, забегала отогреваться в полные чудесной хлебной духоты булочные, жадно вгрызалась глазами в туманные витрины, где напиханы великолепные и недостижимые вещи – штаны и колбаса, хлеб и теплые шарфы.
Но теперь поздно. День доеден до последней крошки. 12 часов. Ветер и снег. Магазины закрыты, прохожих нет, надо искать ночевку.
Тысячи живущих в Москве не знают, что такое ночлег беспризорного. Мусорный ящик, беспримерно вонючий, но теплый, это блаженство. Но в мусорный ящик попасть трудно, дворники зорко стерегут это сокровище. Парадная лестница тоже прекрасный и тоже трудно находимый ночлег.
Беспризорному долго выбирать не приходится. Мороз тычет в щеки и хватает за ноги.
Если найдется асфальтовый чан, беспризорный спит в чану. Спят в яме, если отыщется яма. Но приходится спать и на снегу, укрывшись сорванной со стены театральной афишей, подложив под голову одеревенелый кулачок. Спят где попало и как попало. Это в городе. А есть еще вся Россия, бесчисленные населенные пункты, станции и вокзалы. Какой транспортник не видел на своей станции таких же картин?
Тысячи детей, ставших после голода 22-го года одинокими в самом точном смысле этого слова, живут и растут на улице. Так ребенок долго не проживет – срежет болезнь, недоедание или задавит мороз.