Шрифт:
Разодранное, покрытое ледком, мясо обнажало безупречно белые кости ребер, вывернутые из грудной клетки. Лица у трупа не было вообще – вместо него скалилась красная маска смерти, обрамленная слипшимися от крови рыжими волосами, поблескивая уцелевшими зубами.
Этот молодой человек был убит именно что ради забавы – тот, кто распотрошил его, явно не был голоден и оставил мясо в покое.
Точно так же, как и десяток его сотоварищей. Изодраных, словно ветошь.
– Так, где, говорите, его нашли? – Ворон поднял глаза на высокого и крепко сбитого мужчину в отороченной мехом
– Тут вот, в лесу, – надтреснутым голосом проговорил старик. Взгляд его голубых глаз застыл на изуродованном теле. – Верстах в двух от хутора Свена Гудмундсона, что у деревни Стылый Ручей.
Старик оправил широкой ладонью рыжую, тронутую сединой гриву, доходящую до широченных плеч. Ворон заметил, как мелко дрожит его рука. И то, что движение это было бессмыссленным. Попыткой справиться с тем ураганом, что бушевал глубоко внутри.
– Это твой сын, – скорее сказал, чем спросил Ворон.
Старик лишь коротко кивнул.
– Не человек это сделал, – процедил сквозь зубы старый ярл, загоняя назад наворачивающиеся на глаза слезы. Он свирепо глянул на Ворона. – Говорят, в Гардарике такие как ты могут с подобным лихом сладить.
В голосе старика изодранной кольчугой звенела надежда.
– Так говорят, – спокойно ответил Ворон, выпрямившись, звякнув воронёной кольчугой, надетой поверх куртки. Он заметил, как взгляд одного из дружинников скользнул по амулету, поблескиваюшему на цепочке на его груди. Судя, по пелене суеверного страха, затянувшей на мгновение взор урмана, он узнал серп великой Мораны, Хранительницы Врат, почитаемой в землях Синелесья.
– Тогда, слушай, гард, – в голосе старого ярла зазвенела сталь, – ты разыщешь и убьешь тварь, которая убила моего сына. Единственного сына. За это получишь щедрую награду, а нет… Пеняй на себя. Берешься?
Ворон скрестил руки на груди.
– Благодарю за щедрость, сударь, – голос его звучал осенним ветром в лесных кронах, – да, ведь, я жрец. И не должно мне брать от людей мзду за службу свою. А, вот, за угол и хлеб-соль, премного буду благодарен.
Ярл усмехнулся.
– Дерзкий язык у тебя, гард, – старик покрутил длинный вислый ус, – но почему-то по-душе ты мне. Что ж, живи, сколько будет нужно. Только дело сделай. Олаф!
Вперед выступил один из дружинников.
– Покажи гостю его угол.
Дружинник кивнул и, звякнув кольчугой, пригласил Ворона следовать за собой.
– Гард?
Ворон остановился. Обернулся.
– Как величать-то тебя?
– Ворон.
– Ворон, – покивал старик. – Ты зови меня ярл Хольгер.
Хутор Свена Гудмундссона примостился у мрачного елового леса, растущего у подножий гор, скребущих низкое серое небо. Издалека доносился рев моря, разбивающего пенные кулаки о суровые темные скалы.
Хутор окружала бревенчатая ограда, над которой показывались покатые крыши с характерными перекрещенными коньками. А над крышами, пригибаясь от порывов
Ворон спешился, взял под уздцы коня и постучал в окованные железом ворота.
Открыл ему невысокий, крепко сбитый старик в отороченной мехом шапке, с крючковатым носом. Его маленькие глаза были колючими и смотрели с подозрением. Но, тем не менее, голос у него был приятный и даже мягкий и добрый:
– Приветствую, путник! Кто ты и откуда?
– Мое имя Ворон, – проговорил мар. – Я к вам от ярла по делу.
Старик нахмурился, но, тем не менее, ответил:
– Не серчай, я скажу о тебе хозяину.
– Изволь.
Пока слуга ходил за господином, Ворон огляделся. Пустынно здесь было. Одиноко. Холодно. С моря дул пронизывающий ветер. Ели и сосны угрюмо шумели, покачивая разлапистыми ветвями, густо покрытыми темной хвоей. Сумерки окутывали каменную, поросшую мхом землю, напоминающую чудовище, скованное волшебной дремотой. Нехорошие здесь для людей места. У самого края глуши. Только, вот, что тут забыл молодой сын ярла со своими приятелями?
За воротами глухо стукнул отмыкаемый засов. Тяжелая, обитая железом створка отъехала в сторону, и навстречу Ворону вышел крепкий старик с длинными волосами, сквозь седину которых пробивался еще светло-золотой цвет. Его лицо было приятным, широким, и в то же время, изысканно выточенным. Борода и усы под орлиным носом были аккуратно подстрижены. Испод густых светлых бровей смотрели ясные проницательные голубые глаза. На нем была красная рубаха, расшитая золотой нитью. На плечи был наброшен тяжелый меховой плащ. На широком, украшенном узорчатым тиснением поясе, висел длинный меч в окованных медью ножнах.
– Приветствую тебя, путник, – вежливо, но с холодком проговорил он. Ворон видел, что улыбаются только его красные тонкие губы. Глаза смотрят напряженно и настороженно. Если не сказать, с неприязнью. – Проходи в дом. Будь гостем. Отдохни с дороги!
Перед ним стоял Свен Гудмундссон собственной персоной.
Ворон поблагодарил хозяина и, взяв под уздцы коня, вошел на просторный, окруженный кряжистыми постройками, двор.
– Так что привело тебя к нам? – Гудмундссон усадил гостя за длинный дубовый стол, а сам буравил его пристальным взглядом, в котором недобро плясали отблески пламени светильников. – От ярла, говоришь?
В главном зале дома было сумрачно. Огонь от очага отбрасывал причудливые тени на стены, покрытые затейливой плетеной резьбой. У очага хлопотала хозяйка и пара ее служанок. А дочка, тихая, светловолосая с двумя толстыми косами до самого пояса, похожая на иву у прохладной заводи, поставила перед отцом и гостем две большие кружки пива. Она избегала смотреть на Ворона и дичилась его. Ворон ощущал ее страх – не привыкать! – и еще кое-что. Неуловимое. Как след, оставленный ударом плети. Девушка ускользнула в дальний угол, села на скамейку за прялку. Тут же ей на колени вспрыгнул черный пушистый котенок. Зверек удобно улегся, подставил под ласку тонкой девичьей руки поблескивающую шерстку на спинке и, казалось, задремал у нее на коленях.
Конец ознакомительного фрагмента.