Застава
Шрифт:
– И вы еще зовете к себе меня! – продолжил я. – Ударника. Человека, тусующегося с музыкантами. В бою – устойчивого, как кол в навозе.
Старик нахмурил лоб, потом поднял большой палец и торжественно сказал:
– Цитируешь сказки «Тысяча и одной ночи»? Молодец!
Я тоже глянул на него с возросшим уважением. Ничто так не сближает людей, как угаданная цитата из книги.
– У вас не застава, господа пограничники, – сказал я. – У вас богадельня. Инвалидная команда.
Ляпнув это, я испугался, что перегнул палку или, как сформулировала бы Шахерезада, «превзошел грань дозволенного
Старик и впрямь посмотрел на меня неодобрительно. Но Ведьма кивнула и даже отложила книжку.
– Ты прав, конечно. Но инвалид – если уж вспомнить исконные значения слова, – это всего лишь ветеран. Так вот, мы все в той или иной мере ветераны. Даже этот сопливый мальчишка, что от смущения хамит, не высовываясь из-под одеяла, повидал такого, что на Земле мало кому довелось. И нас существование на этой тихой пограничной заставе в ином мире устраивает. Дает нам достаточно адреналина, чтобы почувствовать себя живыми, и в то же время не напрягает сверх меры. У нас иногда появлялись новички, которые через месяц-другой уходили в места поинтереснее. А вот мы остались. Нам… нам нравится, Ударник. Я думаю, ты разберешься, как открывать свой… – она вдруг ехидно усмехнулась, – задний портал. И если захочешь, то уйдешь в другое место. Я тебе назову десяток таких, где у тебя волосы дыбом встанут, а уж приключений будет – вагон и маленькая тележка. Но я почему-то думаю, что ты останешься с нами. На какой-то обозримый срок.
– Почему это? – спросил я.
– А мы тебе понравились, – усмехнулась Ведьма. – Ладно, хватит болтать. Старик, отведи-ка ты его наверх, в свободную комнату. Я тут пока посижу, с Дедом. Как заснет, сама его в постель отнесу.
Я удивленно поднял бровь.
– Он боится один засыпать, – пояснила Ведьма. – Ну, у всех свои странности, верно?
Глава 4
На стол Бобриков поставил бутылку бренди. Армянский «Арарат», пять звездочек. Не думаю, что он не мог позволить себе купить французский коньяк, – скорее всего, это было дело принципа. За бутылкой последовали семь пузатых коньячных бокалов. Одинаковых, между прочим. Уважаю людей, у которых дома количество одинаковых бокалов превышает шесть единиц!
Ашот придирчиво осмотрел бутылку, понюхал бокал и кивнул, всем своим видом показывая – «правильный напиток».
Ромка тоже оживился, но перед ним Бобриков жестом фокусника водрузил бутылку «Байкала».
– Подумаешь… – начал было подросток.
– Повторяю. Сам с собой или с друзьями – можешь хоть водку пить или траву курить, – сказал Бобриков. – Если дурак совсем. Но при мне ты не будешь ни пить, ни курить. Понял?
Спора не получилось, Ромка тут же притих и стал молча отвинчивать пробку на лимонаде.
Бобриков наплескал всем на палец коньяка, после чего торжественно поднял бокал.
– Итак, друзья, мы собрались по очень серьезному поводу. Предлагаю вначале… Петр Петрович!
Хмель, уже заглотнувший свою порцию, виновато улыбнулся и развел руками.
– За удачу, – сухо предложил Бобриков и выпил. Вытер губы рукавом и продолжил: – Дорогие мои друзья. Мальчики и девочки. Молодые и не очень. Как я уже сказал, нас всех хотят убить…
Он обвел
– Кто напортачил? Признавайтесь!
Вопрос был хорошим. Я это так и сказал, только в несколько грубой форме. А потом добавил:
– Александр Валерьевич, не надо изображать из себя крутого служаку, а из нас делать идиотов. Мы не понимаем, в чем дело. Я, лично, не понимаю! Объясни, а уже потом спрашивай.
Галя одобрительно кивнула, Ашот добавил:
– Ты, прежде чем задавать вопросы, которые сам не понимаешь, с народом посоветуйся. А то из-за того, что ты нами командуешь в Центруме, ты и здесь начал кричать. Не надо! Это неуважение. Мы все взрослые люди… ну, почти все. Состоявшиеся в жизни, воспитанные… Ты объясни!
– Объясняю, – мрачно сказал Бобриков. – Помните главу Комитета по пограничной страже?
– Советник Гольм? – уточнила Баринова. – Тот бородатый дядька, местный, которого ты однажды спас?
Бобриков кивнул.
– Он самый. Три дня назад, когда Ударник ускакал в горы за нарушителем, он вызвал меня в Антарию. Ну, кое-кто из вас помнит…
– Меня не было, я у друга на свадьбе был, – быстро вставил Ашот.
– А я к экзаменам готовлюсь, – тоскливо сказал Ромка.
Остальные, очевидно, были на заставе, потому что больше уточнений не последовало.
– Я полагал, это какая-то обычная бодяга, – продолжал Бобриков. – Ну… какой-нибудь смотр пограничников… или палата лордов выпустила дурацкий циркуляр, который надо довести до всех застав… В общем, дурного не ждал. Но Гольм меня встретил… странно. Во-первых, я даже не доехал до министерства. Меня высадили рядом, в городском парке, там меня советник и ждал. Во-вторых, дело было не в циркуляре… Гольм показал мне бумагу, пришедшую из штаба пограничной стражи.
– Главного штаба? – уточнила Баринова. – Всепланетного? А он что, всерьез командует пограничными войсками на территориях?
Ее реплика слегка развеяла всеобщую оторопь. Действительно, хотя пограничная стража и считалась всепланетной… «центрумной», но де-факто на каждой территории действовала сама по себе. Общий устав, конечно, был, но везде имел свои особенности. К примеру, в Клондале, территории крепкой и организованной почти как нормальное земное государство, мы были подотчетны палате лордов и Министерству иных миров, где как раз и трудился господин Гольм. А вот где-нибудь на Лорее пограничники существовали обособленно и действительно подчинялись только уставу. Штаб Корпуса пограничной стражи, рассылающий свои директивы, рекомендации и указания, это прекрасно понимал – и, по общему мнению, служил скорее красивой декоративной ширмой, чем органом реальной власти.
– Да, из Главного штаба, – подтвердил Бобриков. – И это была не обычная писулька – «крепите боевую выучку!» Это был приказ… точнее, очень жесткое требование: арестовать нашу заставу и отправить в Главный штаб, «всеми доступными способами лишив возможности перемещения из мира в мир».
Галька заливисто рассмеялась. Зная, каким образом она открывает свои порталы, я понимал, что возможность лишиться своего умения она всерьез не рассматривала. Но вот Ромка насупился и помрачнел, а Ашот на глазах стал багроветь.