Затейники

Ларина Лариса Михайловна

V. ТАРАКАНЬЯ СМЕРТЬ

Старая бабка Степанида, или, как ее прозывали в деревне, Тараканья Смерть, явилась раненько утром в Митькину избу.

— Здравствуй, Степанидушка, — встретила ее Митькина мать, — садись, чайку попей.

Тараканья Смерть пошарила взглядом по избе, отыскала угол с иконами и, перекрестившись несколько раз, ответила:

— Звала меня, Егоровна?

— Сама знаешь,

без тебя ни одна изба не обходится.

— Что, много развелось?

— И не говори! С тысячу будет.

— Беда с ими! Погрызут все чисто.

— Прихожу это я раз под вечер, — заговорила Егоровна, наливая чай: — в хате темно. Зажгла огонь. Батюшки! И на столе черно, и на печи туча-тучей, и по кровати ходят. А на полу — тьма. Глянула в угол — иконы все черные. Ах, ты, думаю, нечисть поганая! Уж я давила-давила, била-била, — а их все не меньше.

Степанида покачала головой.

— Так, так, матушка. Без меня никак не выведешь. Они духу моего и то боятся. Как войду в избу, так и бегут, так и бегут.

— А вон гляди-ка, бабка, ползет, — ехидно заметил Митька, чинивший себе рубаху. — Должно, не очень боится.

— Цыц, нехристь. Не суй рыло, куда не велят! — закричала мать.

Степанида неодобрительно поглядела на Митьку.

— Я пойду, коли не нужна.

— Что ты, что ты, Степанидушка? — засуетилась Пелагея Егоровна. — Куда уходить? Уходить не надо. А ты сиди и молчи! — крикнула она сыну.

Митька с треском оборвал зубами нитку и аккуратно воткнул иголку в моток.

Степанида, напившись чаю, снова перекрестилась и, что-то бормоча, принялась шарить в своем грязном холщевом мешке.

Митька, заинтересовавшись, придвинулся ближе.

Бабка вынула из мешка огромный лапоть, совершенно черный от долгого употребления, и, поставив его на стол рядом с хлебом, спросила:

— Сколько душ у вас-то?

— Я, да он, да три девчонки, — ответила Пелагея Егоровна.

— Так… так… значит, одна душа мужеска пола, а четыре женска. Пятеро всего.

— Пятеро! — вздохнула Егоровна. — Ох, пятеро!

— За кажну душу по полтиннику, выходит… — бабка забормотала. — Выходит пять полтин. Клади сюда.

Она протянула через стол сморщенную маленькую руку.

— Что ты, что ты, Степанидушка, бога побойся! Откудова я достану два с полтиной. Сейчас, сама знаешь, какое время.

— Мамка, — вмешался Митька: — гони ее в шею. Я и без ее штук всех тараканов выморю.

— Слово такое знаешь? — ехидно прошамкала бабка, косясь на Митьку. — А ну, скажи, скажи. Я, старая, поучусь.

—

Ну вас с вашими словами. Словом таракана не выморишь, его надо лекарством морить.

— Лекарством? — бабка захохотала, широко открыв свой беззубый рот. — Ох, уморил! Лекарством. Да что ты его лечить собрался аль травить?

— Митька! — вмешалась Егоровна: — сколько тебе говорить? Скинь, Степанидушка, сделай божецкую милость.

— Не скину. Моя цена верная. Сколько душ — столько тараканов; сколько тараканов — столько полтинников. Во!

— Да ведь нету у меня.

— А нету, так зачем звала? Годов моих старых не пожалела. Пойду я, бог с тобой.

— Хоть полтинничек спусти, — взмолилась Егоровна.

— И не проси…

— Последние отдавать надо ведь…

— Мамка, — снова не выдержал Митька: — брось ты это. Лучше деньги на семена стратим. И ничего она не сделает.

— Я-то не сделаю! — вскипятилась бабка, и слюна забрызгала из ее рта.

— Митька! — закричала Егоровна: — ремня не хочешь?!

Митька примолк, а бабка Степанида подошла к печке и, пошарив там, вынула большого черного таракана.

— Куды они все позапропастились? — сказала она. — Надоть еще четыре.

— Девчонки, — обратилась Егоровна к трем белоголовым дочкам, жавшимся в углу: — ищите тараканов.

С радостным визгом бросились девочки к печке, к углам, к шкапу, где лежал хлеб.

— Во-он! — с торжеством сказала старшая, держа в руке усача. — Нашла.

— И я насьла, — сюсюкнула самая младшая: — больсой, стласна-ай! Ой, кусяеца!

Она разжала ручонку, таракан чебурахнулся на пол и моментально исчез, а девочка бросилась к матери и уткнулась головой в ее передник.

Митька, посмеиваясь, глядел на весь этот переполох, но ему жаль было денег. Совсем недавно они читали с Петькой, как надо выводить тараканов. И сколько раз ни твердил он матери, что в избе должно быть чисто, что крошки хлеба нельзя оставлять в шкапу и на полках, — толку не было.

„Э-эх, и дурная ж у меня мамка, — чуть не вслух подумал он. — Сказала бы мне, мы б их с Петькой живо вышибли“.

Тараканы все были найдены, и бабка, засунув их в лапоть, пошла к печке. Вынув уголек, она вернулась к столу. Один из тараканов уже успел переползти через лапоть и подобраться к хлебу. Другой шевелил, своими усищами у самого края лаптя и тоже собирался последовать за первым.

Бабка снова собрала их в лапоть, потом провела угольком по столу круг и что-то зашептала.