Затейники

Ларина Лариса Михайловна

Егоровна со страхом и почтением глядела на нее. Девчонки, сбившись в кучу, таращили свои светлые глазенки. Митька улыбался.

Бабка бережно взяла лапоть и пошла с ним на двор, а оттуда на улицу, сопровождаемая всем семейством.

Поставив лапоть на землю и привязав к нему веревочку, она потащила свою тараканью карету через улицу.

Сначала тараканы не подавали признаков жизни. Но когда лапоть запрыгал по колеям, они заворочались и один за другим начали вываливаться в грязь.

— Бабка,

а бабка, а тараканы-то твои бегу-ут! — крикнул Митька.

Бабка оглянулась, собрала своих пассажиров, увязнувших в липкой грязи, и поплелась дальше.

Митька хохотал, глядя, как мечутся тараканы в лапте, вываливаются из него и застревают в грязи.

Бабка терпеливо подбирала их и снова волокла лапоть.

Прошло не мало времени, пока она перебралась на ту сторону и там, снова что-то пошептав, выбросила тараканов на землю.

Получив свои два с полтиной, она собралась уходить.

— Так не будет, говоришь, их больше? — с надеждой в голосе спросила Егоровна.

— Ни единого! Кончена их жизнь. Уж у меня так завсегда. Будь спокойна, Егоровна.

— Смотри, бабка, — сказал Митька, выходя на двор следом за Степанидой: — если твои штуки не помогут, хоть одного таракана увижу в избе — жди к себе в гости, приду получать денежки назад.

Бабка сплюнула и пошла со двора, не оглядываясь.

*

В тот же вечер Митькина мать ушла куда-то, а вернувшись и засветив огонь, так и стала посреди избы, как столб.

Печь и стол и стены были покрыты черными усачами, без всякого стеснения совершавшими свою прогулку.

Она бессильно опустилась на скамью.

— Два с полтиной! Два с полтиной, горе мое!

VI. НОВАЯ ЗАТЕЯ

Незаметно как-то подошла весна. Она медленно и упорно пробивалась сквозь толстые слои слежавшегося снега и ледяную кору притихшей речки. Ветры, пригибавшие верхушки деревьев, приносили с собой какие-то новые, свежие, будящие зимнюю спячку запахи.

Вот потемнели и стали проваливаться сугробы снега, распрямились и потянулись к солнцу блестящие от влаги ветви деревьев.

В канавах, вырытых по обе стороны улицы, забурлили коричнево-мутные ручьи. Стаявший снег смешался с землею в одно вязкое и скользкое месиво.

И

вместе с солнцем, начинавшим припекать, и весенними ветрами пришла работа. На дворах стояли, поблескивая металлом, плуги и острозубые бороны. Над ними в одних рубахах копошились крестьяне, и до вечера стук и звон разносились по всей деревне.

— Ну, пора и нам за дело, — сказал Петька, встретив Митьку у кузницы: — а то как бы не опоздать.

— Не знаю, когда мы управляться будем. Я один дома. За хозяина. Мать не совладает.

— Что ж, и я не лодырь. С отцом цельный день на поле буду.

— Дак когда ж? Ночью, что ль?

— Ночью не сделаешь. Это, брат, сорт другой. А что, если б поранее.

— И так до петухов встаем.

— Рассветает рано. За час встать, так и управились бы в неделю.

— Ну, уж, ладно. Только это чтоб в последний. Не выйдет — брошу все к чертям.

— Что, взлупки испугался?

— А то, думаешь, сладко. Ну, да ладно. У тебя, что ль, иль у нас.

— Мастерить у нас будем, — ответил Петька, подумав: — струмент есть, а сделаем так, чтоб на два двора.

— Ежли выйдет — мамка рада будет. А нет…

— А ну тебя с твоей мамкой. Так с завтра и начнем.

— Холодно как по утрам.

— Да что ты какой стал! — рассердился Петька. — То неладно, да это не так. Не хошь — не надо, и без тебя управлюсь.

— Управишься, да? А кто кормушку сработал? Ты только считал да читал, да мерил, а я и пилил, и строгал, и…

— Ну, замолол. Так отказываешься, что ль?

— Да я ж не отказываюсь. Чего ты взъелся?

— Значит, по рукам?

— По рукам.

*

За неимением длинных бревен понатаскали досок, заготовленных Потаповым для починки хлева. Распилили их на неровные части; одна — длинная, аршина в три, другая — поменьше, — в полтора.

Теперь уже и Петька работал пилой, а книга, в которую он часто заглядывал, лежала на полу.

Из досок сколотили что-то в роде ящика, длинного и без дна. Сверху пристроили целую сеть перекладин.

На это понадобилась не неделя, как рассчитывал Петька, а целых десять дней. Работать приходилось чуть свет и при первом же шуме в деревне — бросать.

На десятый день, когда работа уже подходила к концу, Петька, забивавший одну из перекладин наверху, вдруг остановился.

— Стой, Мить, не так!

Рот у Митьки был полон гвоздей, и он с трудом выговорил:

— Что не так?

— А то вон, что перекладин этих делать сейчас не надо.

Митька широко открыл рот от удивления, и гвозди дождем посыпались на пол.