Завеса
Шрифт:
Снаружи загремел джаз, и мы, ведомые музыкой, вышли к главному входу.
Пол дюжины мужчин в ярких костюмах и замысловатых головных уборах с перьями и вышивкой из бусин заполнили улицу. Они были из Авангарда, жители Нового Орлеана. Служившие в войну, организовавшие первый парад Ночи войны шесть лет назад. Некоторые из участников в одежде из перьев были известны под именем Индейцы Марди Гра, и они привнесли в эти празднества некоторые из своих традиций.
Один из участников остановился и постучал в окно темным кулаком. Я улыбнулась Тони Мерсье, у которого между зубов был зажат серебряный свисток,
Он жестом указал, что они пойдут вниз по улице, а затем повернулся ко мне. Сообщения было понятным: они шли к месту начала, и мне было пора к ним присоединиться.
— Скоро приду! — крикнула я и помахала им. Они пошли вниз по улице, за ними следовала вторая линия банды, выдавая ноты старенькими духовыми инструментами. Туба задавала ритм, а тромбон и труба выводили мелодию, а пол дюжины женщин, мужчин и детей с тамбуринами, серебряными свистками и самодельными барабанами танцевали за ними.
Песня, инструменты и парад были горько-сладким напоминанием жизни до того, как открылась Завеса. Но еще они напоминали о том, что делало Новый Орлеан восхитительным: креативность, традиции, желание объединиться и встретиться с общим врагом вместе.
Я отбросила идею, что была тем общим врагом. Кроме того, сегодняшняя ночь не место для страхов и сожалений. Сегодняшняя ночь для жизни, опыта и празднования.
— Так, — произнесла я, улыбаясь Гуннару. — Закрывай дверь. Поживем на полную катушку.
— Laissez les bon temps rouler[2], — согласился он.
Глава 2
Черный, серый, светло-коричневый. В Новом Орлеане, особенно в Квартале осталось не так уж много мирных жителей, и мы предпочитали носить одежду естественных цветов. Военных цветов. Цвета нашей одежды мешались с их, и меня это устраивало.
«Веди себя тихо, усердно работай». Это был мой девиз.
Но это была Ночь войны. Ночь войны заслуживает больше, чем камуфляж, так что я надела светло-фиолетовое платье, украшенное белыми цветами. Пока Гуннар ждал внизу, я переоделась в более подходящий для Нового Орлеана фиолетовый, который отлично гармонировал с моими зелеными глазами и длинными рыжими волосами. К счастью, я рада тому, что они прямые, потому что кудряшки они не держали, как не умоляй.
Когда Гуннар допил чай, и магазин был заперт накрепко, мы пошли по улице Роял, мимо полуразрушенных кирпичных домов, затем повернули к улице Канал. Как и сообщил Гуннар, толпа уже была огромной.
Раскачивались несколько из оставшихся пальм, воздух становился прохладнее, солнце опускалось за горизонт. Звуки и запахи Ночи войны уносил бриз: мелодию духового джаза, фруктовый запах сегодняшнего Напитка, стойкий запах фейерверков.
Авангардцы стояли в начале улицы Бурбон, дирижёры размахивали жезлами под самодельными арками из металлолома, бумажных цветов, бус с предвоенных парадов Марди Гра. В этом году темой парада Ночи войны был рай, поэтому они также держали пальмовые ветви, испанский мох, и цветы, сделанные из обрезанных банок из-под содовой.
Парад пойдет зигзагом по Кварталу, вниз по улице Бурбон к улице
— Клэр! Гуннар!
Мы огляделись и увидели Таджи, которая махала нам с середины улицы. Она была высокий и стройной, с бархатной темной кожей и кудрявыми волосами, которые обрамляли лицо с красивыми скулами и широким ртом. Сегодня на ней было шафрановое боди, с прозрачной фиолетовой туникой, на ее пальцах сверкала дюжина золотых колец. Весь этот ансамбль — струящаяся по ее сильному телу ткань, делали ее похожей на языческую богиню.
Она была шикарной, помешанной на своей работе и обычно невозмутимой.
Если только дело не касалось магии.
Таджи была на несколько лет старше меня. Она родилась в маленькой общине в Акадиане, франкоговорящей части Луизины, но оставила штат после окончания школы. Раньше ее мама и тетя, а до них бабушка, практиковали вуду, изготавливали гри-гри и кью-ол[3] для соседей, помогали им призывать лоа[4] и духов.
Таджи считала их шарлатанками, злилась и стыдилась того, что они хотели привлечь ее в семейный бизнес. Лишь когда открылась Завеса, мы узнали, что у практикующих вуду и худу, ясновидящих и фокусников действительно есть какие-то силы. Но я не уверена, попадают ли родственники Таджи под эту категорию.
В итоге она помирилась с мамой и тетей. Но не говорила о них много, лишь то, что они часто переезжают. Она никогда не хотела говорить о них или о магии.
Сейчас Таджи получает высшее образование, изучает лингвистику в Тулейне, единственном открытом в Луизиане университете. Она опрашивала выживших в южной Луизиане, чтобы узнать, как война повлияла на язык в Зоне.
В университете я не училась, но и так справляюсь. Я читала все, что могла, и на улицах я научилась тому, чему не научишься на уроке. Но я все равно уважала то, что Таджи знала так много. Иногда даже немножко завидовала, хотя и знала, что сама выбрала магазин.
Мы обнялись, а с Гуннаром они расцеловались в щеки.
— Эй, ребята! — она постаралась перекричать грохот барабанов. — Счастливой Ночи войны!
— Счастливой Ночи войны! — крикнули мы в ответ. Из своей большой сумки на плече защитного цвета она вытащила бумажные стаканчики и бутылку лимонада с Напитком.
— За Новый Орлеан, — сказал Гуннар. — Пусть всегда остается странным.
Я отпила, мои глаза расширились от сводящего рот кислого вкуса с ярким привкусом алкоголя.
Таджи хорошо давался язык. А вот химия не очень.
— Очень… крепкий, — сказала я, пока Гуннар хрипел за мной.
— Это бензин? — спросил он.
— Что? — Таджи удивленно моргнула. — Ты о чем?
Она попробовала напиток.
— Хорошо получилось, да? Хорошо.
— Это почти напиток, — сказал Гуннар, затем указал на улицу Бурбон. — О! Глотатели огня.
Когда Таджи повернулась посмотреть, он забрал мой стакан и вылил оба в коробку, с росшей в ней травой. Я сомневалась, что растения переживут эту ночь.
— Гумбо, — прошептал он кодовое предупреждающее слово.