Завет
Шрифт:
— Меня радует ваша вера и преданность делу, Джордан. О лучшем союзнике, чем вы, нельзя и мечтать. — Кардинала Канези трудно было назвать красавцем. Кривые ноги, чересчур большая голова, низко сидящая на покатых плечах. — Так любезно с вашей стороны было найти время и приехать сюда, чтобы лично засвидетельствовать свое почтение… Ваше присутствие очень ободрило его.
— Ради этого я готов дважды объехать весь мир, — отозвался Джордан с поклоном; но мысленно он с отвращением поморщился.
— Перед тем, как войти туда, вы должны надеть халат, бахилы и перчатки. — Канези провел Джордана через холл в небольшую
Снаружи больницу окружили толпы верующих. Они вышагивали по мраморным плитам, высоко поднимая свои глупые плакаты, чтобы их могли заснять репортеры для очередных новостей. Губы шевелились, твердя молитвы, глаза смотрели на небо. Вот она, сила веры, олицетворение власти Канези, подумал Джордан. И все же эта сила уже принадлежала прошлому, древнему прошлому. Она дала трещину, пообтрепалась, выветрилась. Осталась одна видимость. Хромоногая девочка с матерью, исхудалый старик в инвалидной коляске, которую толкал вперед его сын, все прочие, мечтающие об исцелении, о спасении… Они пришли сюда с искренней верой, но Джордан знал: они обречены. Как и Канези.
Он брезгливо отвернулся от крошечного окошка, словно за ним была комната ужасов. Его сердце оставалось холодным при виде этих несчастных. Он приехал, чтобы решать свои собственные проблемы, не имеющие отношения ни к Богу, ни к вере.
Канези произнес тихим, дрожащим голосом:
— Кто из них уже мертв? — Но тут же он осекся. — Нет-нет, ради Бога, не говорите ничего… я не хочу знать.
Джордан почувствовал, как внутри взорвалось, как граната, презрение. Перед ним стоял жалкий старик, судорожно цепляющийся за ускользающую из рук власть.
— Скажу только, что из посвященных высшей ступени почти никого не осталось.
— Почти! — воскликнул Канези.
— Мы действуем с максимальной возможной скоростью. — Джордан стиснул зубы; лицемерие кардинала его бесило. — Все дело, видите ли, в головоломке, составленной Декстером Шоу…
— О, вот теперь мы добрались до сути!
Как Джордан презирал его! Канези символизировал в его понимании Рим — слишком беспорядочный, слишком шумный, слишком грязный на утонченный вкус Джордана. Он презирал и Ватикан, эту теплицу церкви. За этими стенами мощь и власть Святейшего Престола возрастали многократно, словно энергия солнечного луча, прошедшего через увеличительное стекло. Но точно так же возрастали и слабости. Город-государство, замкнутый сам в себе, упрямо отталкивающий окружающий мир, — Ватикан существовал в собственной, отдельной реальности, жил по своим законам и крайне неохотно откликался на любые перемены.
— Декстер Шоу долгие годы был для нас бельмом на глазу, — проговорил кардинал. — С годами он все больше и больше утверждал свое положение в ордене, в его руках собиралась все большая власть… он был источником постоянной угрозы.
— Он хотел стать великим магистром ордена, — сказал Джордан. — Одна из причин, почему мы приняли решение избавиться от него.
— Я не хочу даже слышать о подобных вещах! — лицо кардинала побелело как мел. — По-моему, я выразился достаточно ясно!
— Да, ваше преосвященство, все верно, однако, как нам обоим известно, обстоятельства экстраординарные. А потому я уповаю на вашу снисходительность к моим
Канези махнул рукой, словно освобождая его от бремени вины за «незначительные проступки»; но у Джордана был наметанный взгляд. Беспечный жест дался кардиналу с большим трудом. Канези выглядел взъерошенным, как перепуганная птица.
— Вы ведь знаете, Джордан, как я вам доверяю.
— Разумеется, ваше преосвященство. В свою очередь, я надеюсь, что мы можем в эти тяжкие времена рассчитывать на вашу безусловную поддержку и ваши обширные связи. Вы ведь не отступите от обещанного?
— Конечно же, нет! — горячо воскликнул Канези. — По словам докторов, Папе осталось от силы три дня… возможно, четыре… Врачи делают все возможное, но без Квинтэссенции он не выкарабкается.
Джордан не питал иллюзий относительно кардинала Канези. Если по каким-то причинам события начнут развиваться неугодным ему образом. Канези найдет козла отпущения. И Джордан прекрасно понимал, кто им окажется.
Чувствуя, что более чем вдоволь наговорился с кардиналом, Джордан вернулся в холл и направился в покои Папы. Как во всех больничных палатах, здесь резко пахло дезинфицирующим раствором и еще чем-то тошнотворно-сладковатым. Джордан пробыл возле постели Понтифика не более десяти минут, на большее у того не было сил. Исхудавшее, бескровное лицо святого отца превратилось в безжизненную маску, но в бледно-голубых глазах по-прежнему теплился огонь. Он стоял во главе Католической церкви уже более двадцати лет и пока что не намеревался сдавать пост.
— Мое имя — Арханджела. Я настоятельница Санта-Марина Маджоре.
Затворница смотрела на Дженни внимательными серыми немного навыкате глазами.
— Так ты — женщина Пламбера. Красивая… но очень уж грустная! — Казалось, ее глаза, как у совы, не могли двигаться, так что ей приходилось поворачивать голову, чтобы толком рассмотреть Дженни. Она была стара и очень худа; полупрозрачная кожа казалась тонкой, точно рисовая бумага. На висках и тыльной стороне рук пугающе отчетливо просвечивали голубые вены. Лицо затворницы напоминало по форме каплю воды: широкий лоб, узкий подбородок, посередине — крючковатый нос. Уголок рта с одной стороны был немного оттянут вниз. Должно быть, настоятельница когда-то перенесла удар, подумала Дженни. Арханджела шагнула вперед, подволакивая ногу.
— Старая травма, — ответила она на невысказанный вопрос. — Мне было девять лет. Во время acqua alta я поскользнулась и упала в воду. Меня зажало между сваей и корпусом лодки. Родители говорили, что я вела себя неосторожно и глупо, стоя во время паводка на краю канала. Но я так любила смотреть на воду в такое время; она становилась красной, как вино… или как кровь.
У затворницы был большой рот с выразительно очерченными губами, которые, казалось, двигались сами по себе.
— Ты просила о встрече со мной?
— Да, — ответила Дженни. — Можно мне войти, чтобы поговорить с вами наедине?
— Нельзя, — сказала затворница. — Главным образом потому, что ни входа, ни выхода из моей кельи нет.
— Что?! — ответ застал Дженни врасплох. — Не может быть, чтобы вас заточили здесь, как в Средние века!
Настоятельница улыбнулась ей чудесной улыбкой, мягкой и озорной одновременно, так что Дженни сразу стало легче.