Заветы
Шрифт:
Через час после того, как я надела оставленный мне искупительный наряд, в дверь постучали: меня ждал эскорт. Двое мужчин провели меня по коридору в другой номер. Там сидел мой прежний седобородый собеседник – уже не за столом, а в уютном кресле.
– Можете присесть, – сказал Командор Джадд.
На сей раз в кресло меня впихивать не стали – я села по собственной воле.
– Надеюсь, вы не сочли наш распорядок жизни чрезмерно напряженным, – сказал он. – Вас подвергли только Первому Уровню. – (Сказать на это было нечего, и я не сказала ничего). – Пролило свет?
–
– Вы узрели свет? Божественный?
Как тут полагается ответить? Он поймет, если я совру.
– Свет пролило, – сказала я.
Похоже, больше ничего и не требовалось.
– Пятьдесят три?
– Возраст? Да.
– У вас были романы, – сказал он.
Я не поняла, как он это выяснил, и мне слегка польстило, что он потрудился выяснять.
– Краткие, – сказала я. – Несколько. Долгосрочного успеха не достигли.
Влюблялась ли я? Пожалуй, нет. Опыт общения с мужчинами в нашей семье не способствовал доверию. Однако у тела свои тики, и слушаться их равно унизительно и приятно. Необратимого вреда мне не причинили, удовольствие было даровано и получено, а стремительное изгнание из моей жизни ни один из этих людей не счел за личную обиду. К чему ждать большего?
– Вы сделали аборт, – сказал он.
То есть они рылись в каких-то архивах.
– Всего один, – по-дурацки ответила я. – Я была очень молода.
Он неодобрительно закряхтел.
– Вы сознаете, что такого рода человекоубийство теперь наказуемо высшей мерой? Закон имеет обратную силу.
– Этого я не сознавала.
Я похолодела. Но если меня собираются пристрелить, зачем допрашивать?
– Один брак?
– Краткий. По ошибке.
– Развод теперь преступление, – сказал он.
Я не сказала ничего.
– Детьми не благословлены?
– Нет.
– Растранжирили свое женское тело? Отказали ему в его естественной функции?
– Не задалось, – сказала я, изо всех сил стараясь не выдать напряжения.
– Жаль, – сказал он. – При нас всякая добродетельная женщина может тем или иным способом завести ребенка, как заповедал Господь. Но, надо полагать, вы были слишком заняты своей… э… так называемой карьерой.
Эту шпильку я проигнорировала.
– У меня было загруженное расписание, да.
– Два семестра преподавания в школе?
– Да. Но я вернулась к юриспруденции.
– Семейное право? Сексуальное насилие? Женщины-преступницы? Секс-работницы, требующие лучшей защиты? Раздел имущества при разводах? Врачебная халатность, особенно в гинекологии? Отъем детей у матерей, непригодных для осуществления опеки?
Он достал бумагу и читал по списку.
– По необходимости, да, – сказала я.
– Краткий период волонтерства в кризисном центре помощи жертвам изнасилования?
– В студенчестве, – сказала я.
– Убежище на Саут-стрит, так? А бросили, потому что?..
– Много дел навалилось, – ответила я. А затем прибавила еще одну правду – ни к чему было увиливать: – И это меня вымотало.
– Да, – просиял он. – Это выматывает. Женщины столько страдали. Зачем? Мы намерены это искоренить. Наверняка
Мое прежнее «я» отозвалось бы: «Что как?» – или подобным легкомысленным манером. Вместо этого я сказала:
– В смысле да или нет?
– Совершенно верно. Последствия «нет» вы испытали – во всяком случае некоторые. В то время как «да»… Скажем так: кто не с нами, тот против нас.
– Понятно, – сказала я. – В таком случае «да».
– Вам придется доказать, – сказал он, – что вы говорите от всей души. Вы готовы?
– Да, – повторила я. – Как?
Было испытание. О природе его ты, вероятнее всего, догадываешься. Как в моем кошмаре, только у женщин были завязаны глаза, а я, выстрелив, не упала. Таков был экзамен Командора Джадда: провались – и твоя преданность единственно верному пути признается ничтожной. Сдай – и у тебя руки в крови. Как однажды выразился некто: «Мы должны стоять вместе, иначе повиснем по отдельности»[41].
Я все же выказала слабость: меня потом вырвало.
Одной из мишеней была Анита. Почему ей назначили умереть? Видимо, даже после палаты «Исполать» она ответила не «да», а «нет». Вероятно, предпочла простой выход. Но на самом деле я понятия не имею почему. Быть может, все было проще простого: ее не сочли полезной режиму, а меня сочли.
Сегодня утром я проснулась часом раньше, дабы перед завтраком уделить несколько мгновений тебе, мой читатель. Я тобой отчасти одержима – у меня нет иных конфидентов, ты мой единственный на свете друг, ибо кому еще я могу сказать правду? Кому еще мне доверять?
Впрочем, негоже доверять и тебе. Кто скорее всего предаст меня в конце? Я буду валяться, всеми позабытая, где-нибудь в паутинистом углу или под кроватью, а ты тем временем станешь шляться по пикникам и танцам – да, танцы вернутся, трудно давить танцы до бесконечности – или по свиданкам с теплым телом, что гораздо привлекательнее пачки крошащейся бумаги, коей обернусь я. Однако я заранее тебя прощаю. Некогда я и сама была такой – губительно подсела на жизнь.
Отчего я говорю о тебе так уверенно? Быть может, ты не явишься вовсе: ты – желание, возможность, фантом, не более того. Посмею ли промолвить? Надежда. Уж надежда-то мне не запрещена? Полночь моей жизни пока не наступила; колокол еще не прозвонил, и Мефистофель не явился стребовать плату за нашу сделку.
Ибо сделка была. Ну а как же без нее? Только сделку я заключила не с Дьяволом – сделку я заключила с Командором Джаддом.
Моя первая встреча с Элизабет, Хеленой и Видалой состоялась назавтра после испытания убийством на стадионе. Нас завели в один из гостиничных конференц-залов. Все мы тогда выглядели иначе – моложе, подтянутее, не такие заскорузлые. Я, Элизабет и Хелена были в вышеописанных бурых власяницах, но Видала уже облачилась в униформу – не униформу для Теток, придуманную позднее, а в черную.