Завсегдатай
Шрифт:
— Отличная дыня! — сказал он, подбрасывая ее.
И все расселись, и папа, по обыкновению, перед тем, как резать, стал крутить дыню на столе.
За столом взрослые опять молчали.
Потом мама пошла на кухню мыть посуду и папа хотел, по обыкновению, помочь ей, но она запротестовала, и мы опять остались втроем — я, папа и дядя Эркин.
Дядя смотрел на палу открыто, и папа тоже вел себя с ним дружелюбно, а я радовался. Они привыкнут друг к другу, эти взрослые. Они обязательно подружатся. И мама, которая сейчас очень встревожена, снова придет в себя, и мы будем жить вчетвером — я, мама,
Потом мы долго решали, как будем спать. И решили — мама в моей комнате, а мы с папой в большой, летней. Прижмемся друг к другу на одной кровати, и нам будет тепло. Я буду ночью поправлять одеяло, чтобы оно не сползло с папы, буду ложиться первым в холодную постель, и, когда она согреется, папа ляжет рядом.
А перед сном мы будем лежать и смотреть, как прыгают тени на потолке, и тихо, вполголоса, чтобы не разбудить маму и дядю Эркина, выдумывать всякие истории. И папа будет рассказывать мне о войне.
А утром я буду пересказывать ему свои сны — если приснится змея, пойдет дождь, если деньги — у меня заболит зуб, а если покойный дядя Фархад, то я не знаю, что будет.
Папа сказал:
— Сегодня я тебе ничего не буду рассказывать, устал страшно с дороги. А завтра, послезавтра, все пятнадцать ночей — пожалуйста.
Он сказал: спи, а сам не спал. Я смотрел на него краешком глаза, а он часто-часто мигал ресницами, вздыхал, а когда замечал что я не сплю, сердился:
— Спи уже!
— Положи мне руку на плечо, тогда я сразу усну.
Минуты две я притворялся, затем кончилось терпение:
— Пап, тебе понравился дядя Эркин? Правда же, он славный?
— Я сплю.
А сам не спал, я видел.
— Ты с ним будешь дружить?
Папа будто не слышит.
— Как хорошо мы гуляли! Завтра пойдем все вместе, ладно? И мама, и дядя Эркин.
Я говорил еще что-то, еще. Дал себе слово не спать, а смотреть на папу, потому что он тоже не спал.
А утром все было как в сказке с хорошим концом. Папа сбросил с меня одеяло и приказал:
— Собирайся, малыш, к дедушке! Видишь, я уже почти готов.
— Сейчас, папочка!
Во дворе в окно я увидел маму.
— Мама, мама! Ты слышишь, мы едем к дедушке!
Мама остановилась, посмотрела на папу, на меня…
— Без тебя нам будет скучно, мама. И дядю мы тоже возьмем.
— Дядя может простудиться, — сказала мама. И еще она сказала: — Мы поедем все вместе летом, когда дядя выздоровеет.
— Ты не едешь?
— Да, Магди, дядя может простудиться, — согласился папа.
Я подумал и тоже решил, что дяде лучше остаться, и мы все вместе, и мама тоже, обязательно поедем в деревню летом.
Зимой нельзя лазить по деревьям и срывать яблоки и абрикосы, нельзя купаться в речке, бегать и прыгать по траве. Зимой приходится сидеть дома, засунув ноги в теплый сандал, и есть сухой урюк, сухие лепешки…
Вначале я немного дулся на дедушку за то, что он так загадочно уехал в тот раз. Отвечал ему коротко «да» или «нет», папа тоже — «да», «нет», еще он говорил «разумеется» и «вероятно» и все мы втроем — я, папа и дедушка, — казалось, были чужими.
На
— Что ты мне объясняешь? — сказал дедушка. — Как только ты уехал на фронт, Нора заявила: не хочу жить по-старому!
Папа долго молчал, и все перестали есть. Потом он ответил:
— А что мы знали о ней?! Веселая, добрая, избалованная. Любит нас с Магди. Вот и все.
— Что ей еще нужно было?
— Она сама, может быть, думала, что это все, что в ней есть. А может быть, и нет. Может быть, она всегда чувствовала, что способна на большее.
— Уж ей-то не приходилось жаловаться на судьбу!
Папа, казалось, не слушал дедушку. Он говорил тихо, как будто самому себе:
— Но мы не могли и не хотели этого понять…
Дедушка хотел сказать что-то, но не решился. Затем обратился ко мне.
— Иди погуляй, Магди.
— Пусть остается, — возразил папа, — это его тоже касается. Он должен многое понять, наш мальчик… А потом вдруг оказалось, что есть человек, для которого она не игрушка, не развлечение, а сама жизнь. Да, жизнь. Она стала необходимой, и то, что она прятала от нас, прорвалось наружу. И теперь Нора — это совсем другой человек, сильный и смелый человек. Понимаешь, отец. Мне кажется, что она любит Эркина за то, что нужна ему. Ну, понимаешь, ей дорог человек, который помог ей стать другой…
— А как же вы?! Ты? Магди?
— Но и нам с Магди она очень нужна…
— Папа! — Я прервал его. Я впервые видел папу таким грустным, и мне хотелось плакать.
Я выбежал из комнаты и шел, шел по полям, по холодным и замерзшим полям. Тук-тук — стучали мои каблуки о замерзшую землю, и казалось, что это был чей-то голос, как будто я разговариваю с кем-то.
Да, я все это видел, думал я, я давно заметил, что мама стала другой. Но я многого не понимал и не знал, хорошо это или нет. Папа сказал: мама стала сильным и смелым человеком. А мы не замечали всего этого. Она очень хотела быть сильным и смелым человеком, быть самостоятельной, чтобы делать все самой. Я не знал, хорошо это или нет, я боялся: как быть с ней, когда она станет самостоятельной. Но папа сказал: это хорошо! Теперь у нас все сильные и смелые: и папа, и мама тоже. И мне надо, мне тоже надо делать все, чтобы быть таким же, как они, а не плаксой и пай-мальчиком. И я догоню их, я тоже буду сильным и храбрым и тоже что-нибудь сделаю, буду лечить кого-нибудь, и когда вылечу, папа скажет: теперь и Магди стал другим человеком…
…А на следующий день мы все втроем — я, папа и дедушка — вернулись в город, к маме.
Вот и все, Марат, вся история. Война была слишком долгой, дни шли и шли, а война все не кончалась.
И опять мы разносили с тобой, Марат, страшные черные бумажки, и опять ждали от папы смешных писем, и считали дни, когда он вернется.
И не только мы, все ждали своих с войны, все надеялись… Только его уже никто не ждал, нашего дядю Эркина, только он так и не смог найти свой дом, хотя мама делала все, чтобы он выздоровел. Вскоре после отъезда папы на войну дяди не стало.